Измена. Финальный аккорд - Мари Соль

— Когда у нас родится сын, — слышу голос, — Мааааленький такой. То я буду каждый день ему ставить классику.

— Пластинки, имеешь ввиду?

— Их ещё мой отец собирал. Его дед!

— У твоей матери будет мигрень!

— Ничего, мы наушники купим. Большие и мягкие! И я буду прикладывать их к твоему животу…

Ты же знал, что этого никогда не случится? Ты же врал мне в лицо. Ты же соткан из лжи? Всё, что ты говорил мне — не правда.

— Я люблю тебя, лучик!

— Нет, это я тебя сильно люблю!

— Я сильнее, Усёныш.

— Ну, Бусь, отпусти! Не кусай.

— Покусаю, всю сразу, за сладкие булочки…

Ты играешь, как Бог. Эту чёртову симфонию форте. А из-под моих крепко сомкнутых век текут слёзы. Интересно, а скажешь ли ты, доиграв, кому посветил эту музыку? Так и вижу, как Муза твоя молниеносно взбегает на сцену. И тычет тебе эти каллы в лицо…

Да чтоб она рухнула прямо на лестнице! Чтобы сломала каблук. Нет, лучше чтоб ногу сломала! И никто, даже ты, не спешил поднимать…

Моё сердце безмолвно кричит. В горле ком. Я ведь знаю, что это — последняя встреча. Не с тобой, с твоим гением.

Также знаю, что буду скучать по тебе. Я тебя отпускаю! Лети. Возможно, права была Ида? Раз ты воспарил вместе с ней. Я тянула ко дну. Я — твой якорь. Я желаю тебе только лучшего, милый. Пускай у тебя всё получится… с ней.

Подумав об этом, вздохнув и сглотнув, я встаю. Тихо-тихо. Стараясь не скрипнуть. Не вскрикнуть! Уйти незаметно. Лишь только букет этих белых цветов, чуждых мне, оставляю лежать на истерзанном стуле. Надеюсь, что ты их получишь. Надеюсь, поймёшь, от кого.

В гримёрной так мало пространства. И я мечусь в ней, как зверь! И кода, финал, мною бездарно испорченный, до сих пор продолжает звучать в голове. Боже, да как же я мог так сыграть? Ведь всё шло по нотам. Я был на подъёме, и вдруг…

Как будто линейкой по пальцам ударил кто-то. Я словно почувствовал взгляд на себе. Да, это глупо! Ведь сколько пар глаз смотрело на меня в тот момент, не сосчитать. Но понял, чей взгляд не даёт мне покоя. Я видел — сидения пусты. Но я до сих пор ощущаю присутствие Ули…

Мать входит после короткого стука. Я взбешён, я взлохмачен. Я сам не свой!

— Мама, ты слышала? Я оплошал! Опозорился! Маа-мааа…, - вцепляюсь себе в волосы.

Она подходит ко мне и бережно так, отводит мои руки от лица. Я запрокидываю голову. Не хочу видеть жалость в глазах.

— Ты прекрасно играл, мой любимый, — шепчет мама и гладит меня, мои пальцы, ладони, запястья, — Ты был великолепен, как всегда. И зал аплодировал стоя!

Но я вырываюсь, рычу, словно зол на неё:

— Потому, что они все бездарные! Бездари! Они даже «си» от «ля» отличить не способны!

— Но тем лучше, Артур! — добивается мама, — Они ценят тебя, несмотря ни на что.

— Нет, — отрицаю я, — Нет! Это бред! Все эти цветы и крики их глупые… Бред! Я сложал. Я испортил концовку.

Завыв от бессилия, я опускаюсь на стул возле зеркала. Где в вазах ютятся охапки цветов. Меня задарили! А я, как всегда, отдал часть женщинам нашей сплочённой команды. Себе забрал три. Каллы Бэлы, естественно. Розы от супруги мэра города. И ещё один яркий букет от одной театральной актрисы.

Мать подходит, кладёт свои тонкие руки на плечи. Я ощущаю всю тяжесть колец.

— Мальчик мой, — говорит нараспев, — Ты слишком строг к себе. Нельзя быть таким непримиримым, стремиться к идеалу. Это вечное стремление погубит тебя. Как погубило отца твоего.

Её пальцы в моих волосах монотонно массируют голову:

— Он тоже всё вечно стремился куда-то, бежал от себя. Недовольство собой привело его к краху.

— Почему он был здесь? Почему не уехал? — шепчу, ощущая, как гнев опадает в груди, — Я ведь знаю, его звали в Германию.

Мама вздыхает:

— Твой папа безумно любил этот город. Меня и тебя. Он всегда говорил, что не сможет играть на чужбине так страстно и трепетно, как на родимой земле.

— Я не знал, что он был патриотом, — бросаю с усмешкой.

— Твой отец был уникальным человеком. Верность профессии, родине… Только не верность жене, — произносит мама.

Я, присмирев, поднимаю глаза на неё. Никогда ещё мама не говорила об отце и о верности… так. Откровенно.

— Всё это глупости, мам! То, что там про него говорили, писали. Это всё сплетни! Не верь. Люди злы.

Мать тяжело опускается рядом, на выступ танкетки, свободный от тряпок, бумаг и цветов:

— Я должна рассказать тебе, милый. Эту горькую правду, которую ты, несмотря ни на что, должен знать.

Я цепляюсь за мамин резко очерченный профиль. И пытаюсь понять, о чём речь.

Она делает вдох. Такой глубокий и медленный, что у меня замирает в груди. Я боюсь подтолкнуть её к краю. Ведь знаю, что прыгнет сама.

— У тебя есть сестра. И она рождена от другой. Нет, она не гениальна! Не всем так везёт, как тебе. Её мать была… даже не знаю, как это назвать? Официанткой. Прислугой. В одном из отелей, где жил твой отец. Он переспал с ней. Затем сам признался. Когда эта распутная дрянь предъявила права. Мы заплатили ей, щедро. Чтобы избежать скандала. Твой отец был на взлёте карьеры! Она родила. И пропала.

— К-как пропала? — шепчу я.

— Спилась, говорят, — задумчиво хмыкает мама, — Я как-то раз наводила о ней справки. Знаю только, что дочь у неё отобрали, лишили родительских прав.

Дальше следует вздох. Мать закрывает глаза, словно очень устала:

— Твой отец был брезглив. Но порой у него наступали моменты… Я не знаю, как это назвать! Он как будто спускался на самое дно. Он хотел извозиться в грязи, сделать что-то запретное. Полагаю, что ему надоедало смотреть на мир с высоты птичьего полёта, хотелось потрогать его, ощутить.

— Как её звали? — этот робкий вопрос вырывается с хрипом.

— Женщину эту? Амалия, кажется. Странное имя, — мать произносит слова без эмоций, как будто вся боль растворилась, ушла, с течением лет перешла в безразличие.

— А… девочку? — смотрю на усеянный нотами пол.

— Я не знаю, любимый, — произносит со вздохом и опять ворошит мои волосы нежной рукой.

Я не могу уложить в голове:

— И зачем ты мне это сказала?

— Отец попросил, — говорит