Во главе синдиката - РуНикс

Отбросив эти мысли и сосредоточившись на текущей задаче, она перешла ко второй фотографии, которую уже видела раньше. Старая фотография трёх малышей — её самой, Зенит и Луны — до того, как их не стало.

Она открыла следующий снимок. Это была старая, отсканированная цифровая копия фотографии двух юных девушек, одной брюнетки и одной рыжеволосой. Брюнетку она узнала как более молодую версию Зенит, с которой познакомилась. Но рыжеволосая? Её сердце заколотилось, когда она стала рассматривать изображение в поисках каких-либо особых деталей. Фон фотографии был простым, просто обычная стена, которая могла быть где угодно. Девушки были маленькими, не старше восьми лет, как она предположила, и обе выглядели испуганными.

Слегка дрожа, она перешла к следующей фотографии. Сердце замерло, когда она увидела. На этот раз одинокая девушка. Рыжеволосая девушка-подросток, та же самая, что и на предыдущем фото, но постарше, на фоне другой стены, на этот раз более бежевой, что контрастировало с длинными рыжими волосами.

Сердце бешено колотилось в ушах, она боялась того, что вот-вот узнает, понимая, что в любом случае это навсегда изменит всё.

Оставалась всего одна фотография, и, глубоко вдохнув, чтобы набраться смелости, Морана щёлкнула по ней.

Это была фотография той же рыжеволосой девушки, теперь уже взрослой, зрелой женщины с гораздо более короткой стрижкой. Та же девушка без детской пухлости на щеках, с изящными линиями лица, теперь уже взрослая женщина, смотрящая вдаль, держащая в руках кружку, с лицом в профиль.

Это было невозможно…

Этого не может быть.

Так и должно быть!

Он ведь не мог просто так, бездумно, отправить им эти фотографии и выложить это?

Да, мог.

Ебать.

Ебать.

Это была она.

Она была жива.

Луна была жива.

Слёзы навернулись ей на глаза. Маленькая сестричка Тристана была жива.

Ебать.

Остановившись, Морана взяла себя в руки, прежде чем её захлестнули эмоции. Ей отправили этот файл не просто так, и отправили его сейчас — она чувствовала, как с каждой секундой тикает таймер.

Фокус.

Морана глубоко вдохнула и прищурилась, рассматривая изображение, внимательно изучая последний снимок, пытаясь найти какие-нибудь подсказки на заднем плане. Это выглядело как балкон или терраса; точно определить было трудно. Свет был серым, словно где-то облачно или раннее утро, с туманом и силуэтами гор, которые проступали в узкой полоске пейзажа, прежде чем исчезнуть за кадром. Тёмно-серая стена позади девушки была грубой, явно из какого-то камня, резко контрастируя с её короткими, рваными рыжими волосами. Волосы явно были подстрижены человеком, который не умел их стричь. Кружка в её руках была простой чёрной, ничего примечательного. Однако примечательным было то, что на ней было надето — мужская футболка, слишком большая для неё. Только футболка, ничего больше, судя по силуэту её груди на фоне ткани; бёдра были видны, выходя за кадр.

Это был интимный снимок, такой, какой делают после ночи, проведённой вместе. Фотография влюблённых.

«Я передумаю».

У Мораны от удивления отвисла челюсть, мозг начал считывать. Её внезапно осенила личная интонация, и картина происходящего стала ясна.

Это был не просто образ. Это было заявление.

Человек-тень.

Луна.

Влюблённые.

Он был её любовником.

Чёрт возьми.

Чем дольше Морана смотрела на фотографию, тем больше ей хотелось, чтобы он откуда-то её взял, чтобы он не был фотографом. Потому что если бы он был… она не знала, что и думать. Но чем больше она думала об этом, тем яснее становилось в её голове, и тем больше вопросов возникало.

Ебать.

Морана сидела в оцепенении, пытаясь осмыслить увиденное, и лишь надеялась, что он не фотограф.

Сделав глубокий вдох, успокоив разум и сосредоточившись на текущем деле, пока в голове царил хаос, Морана приступила к работе. У неё оставалось сорок шесть часов и тридцать две минуты.

Глава 5

Зефир, Лос-Фортис

С ней что-то не так.

Зефир уже понимала, что это не просто горе. Ей становилось хуже с каждым днём, и за последнюю неделю — особенно. В такие моменты она обычно звонила сестре. Зенит, как всегда, сохраняя спокойствие и уравновешенность, умела её успокоить. Зен всегда умела.

Зефир поглаживала мягкую шерсть Медведя, пока тот лежал рядом, положив голову ей на живот и тихонько урча, словно мотор, — это успокаивало. С тех пор как прошли похороны, Медведь почти не отходил от неё. Он всегда любил её, но её печаль лишь усиливала его желание исцелить. И дело было не только в нём. Две другие собаки тоже стали чаще появляться рядом, хотя Барон по-прежнему не очень-то её жаловал; по крайней мере, он сидел рядом, когда она была дома. Даже мужчины из AV каким-то образом взяли на себя инициативу помочь ей. Она знала об их нелепой отговорке про оформление документов, чтобы вытащить её из дома, и в каком-то смысле их забота была трогательной.

Дело в том, что Зефир тоже не хотела погрязнуть в горе. Она не хотела грустить всю жизнь, особенно зная, как это сказывается на муже и их отношениях. Альфа, любовь всей её жизни, этот огромный рычащий зверь, был с ней невероятно нежен и заботлив. Это напомнило ей о том, каким он был десять лет назад, — когда в нём жила та внутренняя нежность, которую он редко кому показывал. Но она всегда была в нём, даже без воспоминаний, и одним из самых ярких доказательств служили три собаки, которых она видела вокруг себя. Их бросили, выбросили в мусор, когда они были ещё щенками, а он просто подобрал их, принёс домой и вырастил сам.

Сейчас он проявлял к ней эту нежность, и она любила его за это ещё больше, но понимала, что ей нужно взять себя в руки. Зен возненавидела бы её за такое состояние. Сестра хотела бы, чтобы она двигалась дальше с радостью, а не жила в горе. Но в этом-то и заключалась проблема: горе было вне её контроля. Как человек, всегда склонная к депрессии, она не могла решить, как управлять горем. В некоторые дни она просыпалась с чувством, что день стал лучше, что всё будет хорошо, что всё налаживается. Она строила замки из песка, полные надежды и оптимизма, и вдруг, как неожиданная волна, горе обрушивалось и разрушало их, превращая в песок, оставляя ей начинать заново. Это были хорошие дни. В плохие она просыпалась, но жалела об этом. Она любила свою жизнь,