Право одной ночи - Кая Вереск

«Абонент временно недоступен. Перезвоните позже или оставьте сообщение после сигнала».

Сбросив вызов, я отложила телефон, чувствуя, как внутри смешиваются облегчение и разочарование в равных, тошнотворных пропорциях. Он не ответил. Человек, который обещал рассказать правду об отце, растворился так же внезапно, как появился.

Даже это небольшое усилие отозвалось волной слабости, и я со стоном откинулась обратно на подушки, чувствуя, как по спине пробегает озноб.

Марина Петровна — вероятно, услышала мой стон и решила проверить, всё ли в порядке. Один взгляд на моё лицо, и её обычная сдержанность мгновенно испарилась.

— Да вы вся горите, — произнесла она, торопливо подходя ближе и прикладывая ладонь к моему лбу. — Почему сразу не сказали?

— Ничего страшного, обычная простуда, — попыталась возразить я, но собственный голос прозвучал хрипло и неубедительно даже для меня самой.

Она ничего не ответила, лишь коротко покачала головой и вышла — быстро, деловито. Минут через десять дверь снова открылась, и на пороге возник Князь, всё ещё в пальто, будто вернулся домой второпях. Он подошёл ближе и приложил тыльную сторону ладони к моему лбу с неожиданной, почти нежной осторожностью.

— Ты промокла до нитки и заболела из-за своей маленькой авантюры, — сказал он, и в его голосе послышалась тревога.

— Значит, наказание уже настигло меня само, — попыталась пошутить я, но вышло скорее жалко, чем остроумно.

Следующие два дня слились в один сплошной туман из тяжёлого, потного сна, горького чая с мёдом и прохладных компрессов на лбу. Врач, которого Князь вызвал в тот же вечер, прописал покой и лекарства.

Удивило то, что сам он заглядывал в комнату по несколько раз за день — то с чаем, то просто взглянуть на градусник, то безо всякой видимой причины, просто садясь на край кровати и молча наблюдая, как я сплю.

О визитке, о наказании, о котором он говорил накануне, — обо всём этом на время пришлось забыть, вытесненным простой, животной необходимостью просто пережить эти два дня жара и слабости.

К третьему дню температура наконец спала, оставив после себя лишь усталость и лёгкое головокружение при резких движениях. Я перебралась в гостиную, устроившись на диване с пледом, и щёлкала пультом от телевизора, не находя ничего, что могло бы задержать моё внимание дольше пары минут.

Дверь открылась, и вошёл Князь — в футболке и домашних штанах, что казалось почти таким же непривычным, как и всё произошедшее за последние два дня.

— Как самочувствие? — спросил он, останавливаясь у дивана.

— Жить буду, — ответила я, не отрываясь от бесплодных поисков хоть чего-то интересного на экране.

Он молчал секунду, разглядывая меня с тем задумчивым выражением, что я уже научилась замечать за последние дни, а потом, без всякого предисловия, опустился на диван рядом.

— Что смотришь? — спросил он, кивнув на экран.

— Ничего, — призналась я. — Всё подряд, в надежде найти что-то не самое скучное.

— Дай сюда, — сказал он, протягивая руку за пультом.

Я отдала пульт, наблюдая, как он быстро пролистывает каналы, останавливаясь ровно настолько, чтобы понять, что показывают, и снова листая дальше, пока не наткнулся на старый чёрно-белый фильм.

— Этот подойдёт, — сказал он, откладывая пульт на подлокотник. — Не самая весёлая история, но лучше, чем то, что ты пыталась смотреть до этого.

— Вы серьёзно? — спросила я, покосившись на него. — Не думала, что вам нравятся такие фильмы.

— Значит ты плохо меня знаешь, — ответил он, не отрывая взгляда от экрана.

Мы досмотрели вступительные титры в тишине, и я украдкой покосилась на него, пытаясь понять, всерьёз ли он остаётся или это очередная форма контроля — просто более мягкая, замаскированная под заботу.

— Вы это уже видели? — спросила я, кивнув на экран.

— Раз десять, наверное, — ответил он. — Отец любил старое кино. По воскресеньям мы обязательно что-то смотрели вместе.

Он произнёс это буднично, почти вскользь, но что-то в его голосе — редкая, случайно проскользнувшая нотка тепла — заставило меня посмотреть на него другими глазами.

— Каким он был? — спросила я тихо, не до конца понимая, откуда взялась смелость задать этот вопрос без всякой игры и правил, просто из искреннего любопытства.

С тех пор, как я выздоровела, дни потекли иначе. Не то чтобы правила игры отменились — по утрам мы всё ещё сидели за одним столом, обмениваясь ничего не значащими фразами о планах на день, — но что-то неуловимо изменилось после того вечера с фильмом. Взгляды задерживались чуть дольше положенного, а молчание за завтраком стало не тревожным, а почти уютным.

Я всё откладывала очередную вылазку. Говорила себе, что нужно дождаться подходящего момента, что после болезни стоит поберечь силы, — но с каждым днём всё яснее понимала: дело не в моменте. Я боялась того, что могу найти. Боялась, что правда разрушит то хрупкое, необъяснимое тепло, которое начало появляться между нами.

Одно дело испытывать желание к красивому хоть и опасному мужчине, но совсем другое влюбиться по настоящему.

Я ловила себя на том, что жду его возвращения, прислушиваюсь к шагам в коридоре, за завтраком украдкой разглядываю его пальцы, вспоминая, как они касались моего лица.

Это пугало куда сильнее, чем любые угрозы. Потому что желание можно контролировать. А вот любовь — нет. И я боялась, что если позволю себе сделать ещё один шаг навстречу, то обратной дороги уже не будет.

И даже если допустить, что он никак не связан со смертью отца, — он не тот мужчина, с которым я могла бы быть счастлива. Он игрок. Он сам говорил это снова и снова, и всё, что происходило между нами, было для него частью какой-то изощрённой партии. Но что будет, когда игра ему наскучит? Что будет, когда я перестану быть загадкой, которую хочется разгадать, и превращусь в очередную историю, о которой он даже не вспомнит?

Я не знала, сколько ещё простояла бы так у окна, глядя в окно и пытаясь разобраться в собственных мыслях, если бы не звук шагов за спиной — знакомый, твёрдый, тот самый, что я научилась узнавать за эти дни безошибочно.

Князь вошёл без предупреждения, как всегда, и остановился в паре метров, рассматривая меня с тем же изучающим, непроницаемым выражением лица, к которому я так и не привыкла.

— Собирайся, — произнёс он. — Мы едем кое-куда.

— Куда? — спросила я, оборачиваясь.

— Увидишь.

Я накинула пальто и последовала за ним, чувствуя, как внутри нарастает тревога вперемешку с чем-то ещё — тем самым предвкушением неизвестности, которое всегда появлялось