Другая сторона Элис - Кристен Леро

груди. Нашла под тканью — пальцы защемили сосок с тем точным давлением, которое находится ровно на границе между болью и тем, что больше не похоже на боль. Я дёрнулась. Непроизвольно прижалась к нему ещё плотнее. Он поймал это движение и повторил — чуть сильнее, проверяя, и я снова дёрнулась и снова прижалась, и поняла, что он делает: учит моё тело двигаться к нему. Методично. Терпеливо.

Пальцы внутри добавили третий — то входил в меня, то продолжал двигаться снаружи круговыми движениями. Медленно и с давлением, которое нарастало и не давало ни отдышаться, ни найти хоть какую-то точку опоры.

Я была на краю.

Он наклонился и прикусил кожу на шее. В том месте, где потом останется след. С силой. Давая почувствовать зубы. Потом провёл языком по прикушенному месту, как будто пробуя на вкус.

— Я всегда знал, — произнёс он тихо. — С первого дня.

И остановился.

Пальцы застыли внутри меня в самый невыносимый момент. Абсолютная неподвижность. Дыхание горячее, тяжёлое у моего виска. Тишина в кабинете стала плотной.

Я повернула голову. Насколько позволяла его рука.

Посмотрела на него.

В его глазах не было потери контроля. Было внимание. Полное, холодное — он смотрел на моё лицо как на что-то, что изучает. На желание и страх, неотделимые одно от другого. На то, как близко я была. На то, что я это знаю.

Это было красиво.

Потом он медленно вытащил пальцы.

Медленно — давая мне почувствовать уход. Давая мне остаться на краю и знать, что ухожу с него не сама.

Сделал шаг назад.

Холод ударил мгновенно — туда, где только что было его тело, его тепло. Я осталась стоять у стены. Платье задрано. Дыхание сбито. Между

ног пульсировало незавершённо — каждый удар сердца отдавался там горько, настойчиво и невыносимо.

Корелли достал белоснежный платок.

Вытер пальцы методично, один за другим. Смотрел при этом на меня. Не отводил взгляда ни на секунду. Сложил платок аккуратно. Убрал в карман. Взял сигару. Закурил.

Голос, когда он заговорил, был деловым. Совершенно ровным.

— Не сегодня.

Подошёл ко мне. Наклонился к уху. Близко. Произнёс почти шёпотом — без возбуждения, без торопливости:

— Недолго ждать осталось. Ты уже знаешь это сама.

Отошёл к столу.

Я смотрела на его спину. Унижение и незавершённость — неотделимые одно от другого, и именно их неотделимость была хуже каждого по отдельности. Он использовал меня как объект. Методично убрал инструмент. Аккуратно вытер пальцы при мне, не отводя взгляда — и это было намеренно, каждое движение было намеренно, и я это понимала и тело моё всё равно стояло на краю и не прощало мне этого понимания.

Это не великодушие.

Это контроль.

— Собирай вещи, — бросил он не оборачиваясь.

— Что?

— Все вещи. Ты переезжаешь. Апартаменты готовы.

Первая мысль была физической. Своя квартира. Свои замки. Маршрут до телефонной будки на углу Мичиган и Эри — который я знаю наизусть и который существовал только для меня.

Всё это только что перестало существовать одной фразой.

Потом пришла вторая мысль — холодная и чёткая как цифра в колонке.

Наблюдательный пункт.

— Понимаю, — произнесла я ровным голосом. — Это эффективно.

Он посмотрел на меня с тем выражением, которое я ещё не научилась читать.

— Завтра в восемь.

Я взяла ключ и вышла.

Апартаменты находились этажом выше его кабинета. Рико сказал мне это спокойно.

Прямо над ним.

Я стояла посреди комнаты в пальто — не потому, что было холодно. Просто не снимала.

Высокие потолки. Большое окно. На полу длинные полосы от уличных фонарей — свет, дождь, ноябрь. Кровать застелена. На столике стакан с водой — кто-то подумал об этом заранее.

Своя мебель. Чужие стены.

Где-то внизу через пол, через перекрытия — его кабинет.

Я хотела злиться.

Было бы проще, злость даёт форму, даёт направление, даёт хоть что-то, с чем можно работать, но это было не злость. Что-то тупое и тихое — как после того, как долго держишь тяжёлое и наконец опускаешь, и руки не болят ещё. Просто не чувствуют.

Я подошла к окну.

Маршрут до телефонной будки на углу Мичиган и Эри больше не существовал. Том этого ещё не знал.

Дождь шёл за стеклом. Огни города внизу плыли и двоились в воде на стекле.

Я думала о Патрике — о том, как он обернулся у двери. О Корелли, который стоял передо мной и говорил одним голосом. О платке, который убрал в карман так.

О том что я стояла на краю.

О том что он это знал.

Будильник настойчиво уверял что я живая.

Тело думало иначе.

Я лежала в темноте и чувствовала его — не образ, не слова. Физически. Там, где его пальцы были. И там, где их не стало. Незавершённость не прошла за ночь. Просто стала тише — как боль, которую перестаёшь замечать, потому что привыкла, не потому что прошло.

Я встала. Прошла в ванную. Включила холодную воду и встала под неё, пока дрожь в теле не стала просто дрожью от холода.

На шее — там, где его зубы касались кожи — виднелись два крошечных синяка. Я долго смотрела на них. Потом взяла самый высокий воротник, который смогла найти и поверх повязала шёлковый платок.

На работу пришла раньше всех.

Кабинет встретил гулом вентиляции и стуком настенных часов. Цифры были понятны — уравнения сходились, дебет бился с кредитом, и в этом мире не было места ни для чего иррационального.

Первым был Рико. Он всегда проходил мимо как ожившая статуя. Сегодня замедлил шаг и коротко кивнул.

Я кивнула в ответ и отвернулась.

Хиггинс поставила папку на стол — аккуратно, без слов — и вышла не оглядываясь. Что-то в её спине было плотнее обычного.

Весь день я ощущала его краем зрения. Он не заходил, но каждый раз, когда я выходила в коридор, он оказывался где-то неподалёку. У окна. У стойки. В дальнем конце холла. Всегда чуть в стороне. Всегда будто занятый чем-то другим.

Он знал где я нахожусь. Всегда.

После обеда я обнаружила орхидею.

Белая. В тонком хрустальном флаконе.

Я долго смотрела на неё.

Потом вспомнила его пальцы. Как методично вытирал их о белоснежный платок.

Я взяла флакон, вышла в коридор и опустила его в мусорную корзину у стены. Без злости. Просто поставила — и вернулась за стол.

Он зашёл ближе к вечеру, когда этаж уже