Пепел. Каждую ночь на коленях - Ирина Савицкая
— Ты жестче, чем я думал, — сказал он, и его голос был тихим, почти восхищенным.
— Ты меня научил, — ответила Вера, и она не врала. — На бетоне и на виски. На кляпе и на крови. Ты хотел пепел — ты его получил. Но пепел может быть горячим. Он может обжечь, если его не бояться.
Она выпрямилась в кресле, подняла подбородок — жест, который когда-то был ей несвойственен, а теперь стал почти привычным. И впервые за всё время сама взяла его за руку. Не он её — она его. Её пальцы, тонкие, с коротко остриженными ногтями, сомкнулись вокруг его грубых, татуированных пальцев, и она почувствовала, как он вздрогнул — неуловимо, но она заметила.
— Вези меня домой, Савва, — сказала она, глядя прямо в его серые глаза, в которых сейчас не было льда — только огонь, который она сама разожгла. — Прямо сейчас. И ночью ты сделаешь со мной всё, что захочешь. Но только если я скажу «да».
— А если не скажешь? — спросил он, и в его голосе вдруг проскользнуло что-то, чего она никогда раньше не слышала: неуверенность.
Вера усмехнулась — не горько, не зло, а так, как усмехаются люди, которые наконец-то поняли правила чужой игры и перевернули доску, сделав её своей.
— Скажу, — пообещала она, и в этом обещании было больше силы, чем в любом его приказе. — Скажу «да». Потому что ты не чудовище. Ты моё отражение. И я хочу смотреть на себя в тебя, даже если зеркало треснутое.
Они вышли из клуба под взглядами охранников — те провожали их такими взглядами, которые бывают у людей, понимающих, что они стали свидетелями чего-то необратимого. Глеб открыл дверь машины, и Вера, прежде чем сесть, на секунду задержалась на улице, вдохнула холодный ночной воздух, пахнущий дождём и бензином, и посмотрела на небо. Звёзды — их почти не было видно в свете города, но одна, самая яркая, горела прямо над вывеской клуба, и Вера загадала желание. Она загадала, чтобы её брат заговорил. Чтобы Савва не сломал её окончательно. Чтобы она сама не сломалась раньше времени.
Вадик не смотрел в её сторону, когда она села в машину, — только сжимал руль так, что костяшки его пальцев побелели, и смотрел прямо перед собой, будто боялся, что одно движение в её сторону будет стоить ему жизни. Вера заметила это. И подумала: «Интересно, сколько таких, как он, мечтают оказаться на моём месте? Сколько из них хотели бы лежать в постели Саввы, чувствовать его руки на своем теле, слышать его голос по ночам?» И ей стало почти жаль Вадика — маленького, трусливого, вечно жалкого.
Всю дорогу до дома они молчали. Савва держал её за руку — нежно, почти трепетно, и Вера чувствовала, как бьется его пульс — чаще обычного, гораздо чаще. Она улыбалась в темноте, глядя в окно на проносящиеся мимо фонарные столбы и спящие дома.
«Игра началась, — подумала она, когда машина свернула к знакомым воротам. — Но теперь я знаю правила. И козыри у меня лучше. Потому что он играет силой, а я — слабостью. И его сила бессильна против моей слабости, потому что он боится её так же, как когда-то боялся одиночества».
Она вышла из машины, не дожидаясь, пока ей откроют дверь, и первая шагнула к дому, чувствуя за спиной его тяжелый, прожигающий взгляд. И знала — сегодня всё будет иначе. Сегодня она сама скажет «да». И это «да» будет громче любого его приказа.
Глава 7. Чёрное зеркало
Дом встретил их тишиной — той особенной, ночной тишиной, которая не просто отсутствие звуков, а живое, дышащее существо, заполняющее все пустоты между стенами и людьми. Ни охраны, ни прислуги — Савва отпустил всех на ночь, и это было неожиданным, почти невероятным для человека, который жил в постоянной готовности к нападению, как зверь, чувствующий каждый шорох. Только Глеб остался внизу, в гостевой комнате у лестницы, и Вадик — тот дежурил у ворот, но Вера знала: этот будет подглядывать. Везде. Всегда. Он был из тех людей, для которых чужая жизнь — это единственное развлечение, ради которого они готовы нарушить любые правила.
Савва не включил свет, и они поднимались на второй этаж в полной темноте, но он шёл уверенно, как слепой, который знает каждый сантиметр своего дома на ощупь. Он держал Веру за руку — вел её, как поводырь ведёт потерявшего зрение, и она доверялась этому прикосновению, хотя ещё неделю назад отдала бы правую руку, чтобы никогда больше его не чувствовать. В спальне он зажег одну свечу — на тумбочке, где ещё стояла кружка с остатками чабреца. Пламя дрожало, отбрасывая на серые стены причудливые тени, и от этого их лица казались древними, почти иконописными — будто они смотрели друг на друга сквозь века, сквозь время, которое не властно над теми, кто уже сгорел и возродился из пепла.
— Раздевайся, — сказал он, и Вера услышала в его голосе то, чего не слышала раньше. Это не был приказ, хотя слова были те же. Это была просьба — неумелая, почти детская, как будто он впервые в жизни не требовал, а спрашивал разрешения.
Она стянула свитер через голову — тот самый, серый, мешковатый, который стал её униформой в этом доме, — и почувствовала, как холодный воздух коснулся её плеч, её ключиц, всё ещё хранящих следы его пальцев. Джинсы упали на пол с тихим шорохом, и Вера осталась в одних трусах — черных, хлопковых, единственных, которые дал Глеб, потому что Савва не подумал о том, чтобы купить ей белье, а она сама стеснялась попросить. Савва смотрел на её тело — но не как вчера, не тем голодным, животным взглядом, который прожигал её насквозь. Сегодня в его глазах была какая-то новая, пугающая нежность, от которой у Веры перехватило дыхание больше, чем от любого насилия.
— Подойди, — попросил он, и она подошла, чувствуя, как паркет холодит босые ступни, как сердце бьется где-то в горле, как свечной огонь отбрасывает её тень на стену — тонкую, изломанную, похожую на ту, что остается от человека, который