В темном уголке сердца - Лисина Кони

Я ем молча, пока она потягивает напиток и оглядывает паб, и думаю, о чем она сейчас размышляет. Возможно, ей странно, что я работаю здесь, в этом темном месте, пропахшем жареной едой и сосновым средством для мытья полов. Но у нее нет права судить. То, что у нее теперь аккуратные брови, еще не значит, что она поднялась на какую-то новую ступень жизни.

Мне становится стыдно за собственную осуждающую мысль — ровно на три секунды. Потом она открывает рот.

— Ты уверена, что хочешь здесь работать? — она снова оглядывается. — Это место выглядит… не знаю… сомнительно. Может, тебе стоит найти что-то другое, например, милую кофейню в центре?

Проглотив последний кусок бургера, я стараюсь не сорваться.

— В каком смысле сомнительно?

Я работаю в пабе Моники с девятнадцати лет, и да, он может выглядеть не слишком уютно, но до «сомнительного» ему далеко. Моника любит это место и всегда следит за тем, чтобы и клиентам, и персоналу было комфортно, безопасно и весело. За все время я ни разу не чувствовала здесь опасности, даже когда мужчины постарше перебирают с алкоголем и начинают флиртовать.

Я умею за себя постоять, Сэмми и Грейс об этом позаботились, и все здесь знают, что с персоналом лучше не связываться. Моника без колебаний вышвырнет кого угодно из одного из самых дешевых баров в городе, а это последнее, чего они хотят.

И мне больно, правда больно, что именно моя мать осуждает место, где я работаю. От брата я бы это еще поняла, но даже он согласился, что работа мне пойдет на пользу.

Так почему моя мать, человек, который меня почти не знает, вдруг делает вид, что знает, как для меня лучше? Советы сменить работу?

Это смешно. Было бы, если бы у меня хватало сил посмеяться.

— Он слишком далеко от всего, — объясняет она.

Я прикусываю язык и говорю только:

— В двух минутах отсюда станция метро.

Та самая станция, от которой до моей квартиры один квартал. Дорога сюда занимает не больше пятнадцати минут.

— Да, но я предполагаю, что ты заканчиваешь смену поздно ночью. Метро может быть опасным, там полно… странных людей, которые спят прямо там, и все такое.

Я мысленно считаю до десяти. Теперь она беспокоится о моей безопасности?

Где было это беспокойство, когда она оставила пустую бутылку алкоголя на полу, я споткнулась о нее и меня увезли в приемное отделение с разбитой головой?

Где оно было, когда она оставляла меня одну дома на часы, пока считала, что я сплю, и уходила выпить в бар за углом?

Но я снова прикусываю язык. Брат воспитал меня иначе — не срываться на людей, даже если мне кажется, что они этого заслуживают. Его здесь нет, но я все равно не хочу сделать что-то, что его разочарует, если он узнает. Я вполне допускаю, что мама могла бы позвонить ему и отчитать за то, «как плохо» он меня воспитал — будто забота обо мне изначально была его обязанностью.

— Моника это знает, — объясняю я, понимая, что мои слова пропадут впустую. — Она отпускает меня раньше, пока в метро еще относительно многолюдно.

Она поджимает губы, будто этого недостаточно, при том что Моника за два года проявила обо мне больше заботы, чем моя собственная мать за двадцать один.

— Не знаю, Мэдди. Все равно это звучит небезопасно. Может, ты могла бы сменить график, чтобы уходить засветло?

— Я работаю здесь неполный день, и основная часть денег — чаевые. Днем сюда почти никто не приходит, так что это не имеет смысла.

— А если…

Я не слышу продолжения. Мозг отключается, не в силах сосредоточиться ни на чем, кроме него.

Я не понимаю, как не заметила его раньше, но он здесь.

Прямо здесь.

И он смотрит прямо на меня.

Доктор Симмонс.

Черт. Черт. Черт.

Я отвожу взгляд, но уже поздно.

Он сидит с кем-то, кого я принимаю за друга, мужчиной примерно его возраста, и шок от того, что я вижу его без медицинской формы, слишком силен. Я не слепая. Я и так видела, что под формой физиотерапевта он крепкий, но сейчас это куда очевиднее. Черная футболка вот-вот лопнет, так она натянута на груди, а руки — больше моей головы.

Руки, к которым я прикасалась.

Сексуальный доктор Симмонс, похожий на модель, — зрелище, которого мне совсем не нужно было видеть.

Сексуальный — в объективном смысле. Разумеется.

Разглядеть его рот сложно: его частично скрывает короткая борода, да и в баре темно, но я готова поклясться — губы сжаты в тонкую линию. Прекрасно. Он зол.

Ну да, логично. Не думаю, что спектр его эмоций особенно широк.

— Мэдди? — мама машет ладонью у меня перед глазами.

Я моргаю.

— Прости. — Ничуть не жаль. По крайней мере, за то, что я выпала из разговора. — Мне… мне нужно в туалет.

Она странно смотрит на меня, но кивает, и я как можно быстрее хватаю костыли. Унизительно, осознаю я, уходя, что он меня видит. Снаружи. Когда мне вообще-то нужно отдыхать. Если в понедельник он как следует меня отчитаeт, я это полностью заслуживаю.

Проходя мимо туалетов, я толкаю плечом аварийный выход в конце бара и выхожу наружу. Темно, но сюда никто не ходит, кроме персонала во время перекуров. Я тоже выхожу на перерывы, хоть и не курю, просто потому, что несправедливо: они могут пару минут «убивать легкие» и отдыхать, а я — только работать. Нет уж. Если им можно избегать пьяных стариков пять минут каждый час, то и мне можно.

Я прислоняюсь затылком к кирпичной стене за спиной и глубоко вдыхаю через нос.

Мне стоило догадаться, что встреча с матерью будет непростой. А теперь еще и доктор Симмонс знает, что я игнорирую его указания. Замечательно.

К легким липнет паника — ощущение, с которым я слишком хорошо знакома и которого годами старалась избегать. Обычно успешно. За исключением того дня в клинике.

Это одна из двух вещей, которые я всегда скрывала от брата, — мои панические атаки. Просто чтобы не вешать на него еще один груз.

Выдох. Вдох. Ты на земле. Ты в безопасности. Ты можешь уйти от матери и