Развод по правилам и без - Лана Ривера

Продолжение истории ждет васкаждый день ровно в 19:00 по московскому времени!

Ваша Лана Ривера ✨

Парк на набережной встречает меня ветром. Солнце всё-таки пробилось сквозь серую пелену, и теперь оно лежит на мокрых листьях, на скамейках, на брусчатке — жидкое, бледное, ещё не греющее. Я иду от входа по центральной аллее и смотрю на деревья, на редких прохожих с собаками, на детей, которые бегают по лужам в резиновых сапогах. Обычный воскресный день. Обычный парк. И я — в нём, с сердцем, которое всё ещё колотится после разговора с Никитой.

Александр стоит у старого фонтана, который не работает с начала осени. Руки в карманах лёгкой куртки, взгляд устремлён куда-то в сторону. Я замечаю это — он не смотрит в телефон, не листает ленту. Он просто стоит и ждёт. Без суеты, без нетерпения. Рядом с ним на скамейке сидит пожилая женщина с пакетом семечек для голубей, и он не выглядит чужим в этом пейзаже. Высокий, спокойный, в простых джинсах и тёмном свитере — как будто специально не надел ничего, что напоминало бы о вчерашней встрече.

Я подхожу ближе, и он поворачивает голову, замечая меня. Улыбается — коротко, без той лёгкой иронии, что была в студии. В ней что-то другое. Признание? Ожидание? Я не знаю, но иду прямо к нему, потому что отступать уже поздно.

— Анна, — говорит он, и в его голосе — просто моё имя. Без восклицательного знака, без вопроса. Просто факт. — Спасибо, что пришли.

— Вы сказали, что хотите поговорить не по работе, — говорю я, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. — Я пришла.

Он кивает, и в его взгляде мелькает что-то — одобрение или понимание, не могу разобрать.

— Я знаю. — Он делает шаг в сторону, и я понимаю, что он приглашает меня идти рядом. — Пройдёмся?

Мы идём по аллее. Медленно, не торопясь. Ветер шевелит листья под ногами, и я слышу, как они шуршат — сухо, уютно, будто мы не на войне, а просто гуляем в воскресный день.

— Я хочу извиниться, — говорит он без предисловий.

Я останавливаюсь. Смотрю на него — прямо, ожидая продолжения.

— За звонок Никите, — поясняет он. — Я должен был сначала спросить вас. Это было бесцеремонно. Я понимаю.

— Понимаете, — повторяю я, и в голосе проскальзывает то самое раздражение, которое копилось внутри с утра. — Вы позвонили ему вчера вечером. Не сказали мне. Не спросили, хочу ли я этого. Вы просто... сделали это.

Он смотрит на меня. В его глазах — не оправдание, не попытка уйти от ответа. Просто внимательное, почти изучающее внимание.

— Да, — говорит он. — Я сделал это. Потому что я хочу работать с вами, Анна. И я не привык ждать, когда кто-то решит за меня, можно ли мне получить то, что я хочу.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри — там, где была злость, — что-то начинает смещаться. Не уступать, нет. Просто — смещаться.

— И вы считаете, что это нормально? Решать за меня?

— Я считаю, что это нормально — говорить прямо, если хочешь чего-то достичь. Я не люблю бюрократию. Не люблю, когда специалист, который мне нужен, сидит в офисе и смотрит в пол, пока его начальник решает, сколько денег он может с меня содрать. Я увидел вас. Я увидел ваши работы. И я решил, что хочу работать с вами. Не со студией. С вами.

Я молчу. Ветер треплет мои волосы, и я заправляю прядь за ухо, просто чтобы занять руки.

— А если бы Никита уволил меня сегодня утром? — спрашиваю я. — Если бы он действительно решил, что я слишком большая проблема, чтобы меня терпеть? Тогда что бы вы делали?

Александр смотрит на меня, и в его взгляде — спокойная, трезвая уверенность, которая одновременно и притягивает, и настораживает. Он не раздумывает ни секунды.

— Тогда я бы предложил вам работать напрямую, — говорит он, и голос его звучит ровно, без тени сомнения. — Никакой студии. Я бы составил контракт, который защитит вас. И я бы не отступил, пока вы не согласились бы.

Он не спрашивает. Он констатирует. Как будто это очевидно. Как будто он уже знает, что я скажу «да», — даже если я сама ещё не знаю.

— Вы действительно думаете, что я так хороша? — вырывается у меня, и я тут же жалею об этом вопросе. Он звучит слишком уязвимо, слишком открыто.

Он смотрит на меня. Секунду молчит.

— Я видел десятки проектов, Анна. Я смотрел портфолио студий по всей стране, когда выбирал, к кому обратиться. Ваши работы — не просто «хорошо». Они другие. В них есть дыхание. Я смотрел на фото квартиры на Садовой и понимал, что человек, который это сделал, знает, что такое свет. Не плоское освещение, а работу со светом. Как он падает в комнату в разное время суток. Как он меняет пространство.

Он замолкает, и я чувствую, как воздух вокруг нас становится плотнее.

— Я не знаю, что происходит в вашей жизни, — продолжает он, и голос его становится мягче, но в нём всё ещё остаётся та самая ровная, незыблемая уверенность. — Я не спрашиваю. Но я знаю, что вы можете делать то, что другие не умеют. И я не хочу, чтобы это пропадало. Поэтому я и позвонил Никите. Если бы пришлось, я бы сделал это снова.

Мы снова идём. Я смотрю на дорожку под ногами, на мокрые листья, и пытаюсь переварить то, что он сказал. Внутри меня — смесь раздражения и странного, неожиданного тепла. Он признал, что был неправ, но при этом не извиняется за свой выбор. Он говорит: «Я сделал бы это снова». И это честнее, чем пустые обещания.

— Но вы всё равно могли бы сначала спросить меня, — говорю я, и в голосе уже нет прежней остроты. Просто констатация.

— Мог, — соглашается он. — И если это повторится, я спрошу.

— Если это повторится?

— Я планирую работать с вами долго, Анна. — Он поворачивается ко мне, и я вижу, как ветер шевелит его волосы, как его лицо — серьёзное, без тени улыбки. — Поэтому, возможно, будут моменты, когда мне снова захочется сделать что-то без спроса. Но я обещаю пытаться не делать этого.

«Пытаться». Он не говорит «обещаю». Он говорит «пытаться». И в этой честности — больше уважения, чем в пустых заверениях.

— Тогда договорились, — говорю я.

— Спасибо. — Он улыбается — коротко, тепло, и впервые за всё время я вижу, как его