Другая сторона Элис - Кристен Леро

Тишина после была другой.

Не пустой. Не неловкой. Просто — другой.

Я лежала и слушала его дыхание рядом.

Его рука у моей талии.

Он не говорил ничего.

Я тоже.

Думала: граница пройдена. Необратимо. Что-то изменилось. В том, как его голос работает с моим телом без разрешения. В том, что он закрыл глаза на одну секунду, когда я коснулась его щеки — и я сохранила это как что-то принадлежащее только мне.

Когда я начала подниматься его руки отпустили. Не сразу. С той задержкой в одну секунду, которую я не занесла никуда. Просто взяла. Унесла с собой в ванную.

Горячая вода текла по плечам. Долго.

Я думала о Томе. Поставила его перед собой — его лицо, его голос, когда говорилты важнее.

Берег. Безопасность. Человек, который ждёт три часа у подъезда нарушая протокол.

Берег был реальным. Я это знала.

Просто я уже стояла по колено в огне и шла дальше.

Я вышла из ванной.

Он сидел на краю кровати. Рубашка на плечах, не застёгнута. Смотрел в окно.

Услышал. Повернул голову.

Мы смотрели друг на друга через комнату.

Ничего сказано не было.

Он встал. Подошёл и коснулся места, где сегодня лежало колье. Одним пальцем. По ключицам.

Смотрел на меня секунду.

Вышел.

Дверь закрылась тихо.

Я стояла посреди комнаты и слушала как затихают его шаги в коридоре. Лифт. Тишина.

Этажом ниже — его кабинет. Его стол. Его мир, в котором я теперь — что? Актив. Инструмент.

Его.

Два месяца.

Я считала — не специально, просто привычка. Числа сами выстраивались в ряд: восемь недель, пятьдесят шесть дней, примерно четыреста рабочих часов если считать вечера, когда оставалась после шести.

Была ещё одна ночь, которую я не считала. Просто не стала.

Два месяца назад я вошла в этот офис с одной папкой и легендой, которую зазубрила как таблицу умножения. Сейчас у меня был собственный ящик в картотеке, Хиггинс приносила кофе без просьбы, а Рико здоровался первым.

Винсент стал ближе. От этого не становилось легче.

Утро в пятницу начиналось как все предыдущие пятницы. В восемь я сидела за столом. В половину девятого Хиггинс принесла папку с входящими — поставила на угол, вышла не оглядываясь. В девять я уже знала что в ней, сделала пометки и отложила в стопку к ответам. За окном декабрьский Чикаго шёл своим ходом — серый, холодный, с запахом угольного дыма и близкого снега.

Марш зашёл в половину десятого. Постучал — он всегда стучал, единственный в отделе кто это делал — и положил на угол стола сводку по декабрьским авансам.

— Там в третьей строке. Я не уверен в округлении.

Я посмотрела. Третья строка была в порядке, но я понимала откуда сомнение — граница периода, переходящий платёж, два способа записи, оба формально корректные.

— Оба варианта работают. Но если будут сравнивать с ноябрём, то лучше первый.

Марш кивнул. Забрал бумагу. У двери остановился.

— Хорошая работа с реструктуризацией Q4.

— Спасибо.

Он вышел.

Я смотрела на закрытую дверь секунду. Два месяца назад Марш смотрел на меня вежливо, без агрессии, но с намерением дождаться, когда уйдёт.

Сейчас — хорошая работа, просто, без театра. Это стоило больше, чем он думал.

Я вернулась к таблицам.

Отчёт за октябрь-ноябрь лежал передо мной — финальная версия, сорок семь страниц. Три уровня счетов, четыре промежуточных держателя, ни одного прямого следа.

Каждая строка, которую я писала была одновременно двумя вещами: инструментом Корелли и доказательством для Харпера. Два месяца я удерживала эти два слоя не смешивая. Это требовало меньше усилий чем в начале.

В одиннадцать я взяла папку и пошла наверх.

Дверь кабинета была прикрыта, не заперта. Я постучала — формально, один раз — и вошла.

Корелли сидел за столом. Пиджак на спинке кресла, рукава рубашки закатаны до локтей. Перед ним карта Вест-Сайда, несколько точек обведены карандашом. Рядом бокал с чем-то янтарным, нетронутый. Он поднял взгляд, когда я вошла.

Раньше этот взгляд был оценивающим. Сейчас было иначе. Не мягче — Корелли не умел смотреть мягко.

— Отчёт. — Я положила папку на стол.

Он не взял сразу. Откинулся в кресле. Посмотрел на папку, потом на меня.

— Садись.

— Я могу оставить и уйти, если ты занят.

— Садись, — повторил он, без повышения тона.

Я села.

Он взял папку. Открыл. Читал молча.

На третьей странице остановился.

— Здесь. Четвёртый держатель. Ты изменила схему прохождения относительно октября.

— Октябрьская схема давала два дня задержки на конвертации. Я убрала одно промежуточное звено, добавила прямой переброс через торговый счёт. Итог тот же, след тот же, но на сорок восемь часов быстрее.

— Кто-нибудь ещё это видел?

— Марш подписывал итоговую строку. Деталей схемы не видел.

Пауза.

— Хорошо, — сказал он.

Он продолжил читать. Я сидела и смотрела на его руки — на карандаш, который держал без намерения писать. На то, как переворачивает страницы, без спешки.

Он закрыл папку.

— Иди сюда.

Я встала. Обошла стол.

Он отодвинул кресло чуть в сторону. Кивнул на край стола — деревянный, широкий, с той прохладой, которую дерево держит даже в тёплом кабинете.

Я присела. Юбка чуть сдвинулась — узкая, суконная, тёмно-серая. Он развернул кресло ко мне. Сидел близко, не касаясь. Смотрел.

— Как спала?

Его ладонь легла мне на колено — одновременно со словами. Поверх ткани. Тяжёлая, тёплая.

— Хорошо.

— Ела сегодня?

Пальцы сдвинулись — медленно, по внутренней стороне бедра. Я почувствовала тепло через сукно. Дыхание моё осталось ровным.

— Сэндвич.

— Один?

— Один.

Рука добралась до края юбки. Скользнула под ткань. Пальцы легли на кожу у резинки чулка. Большой палец надавил — чуть, ровно столько, чтобы я чувствовала, что он здесь и не торопится никуда.

Внутри что-то сдвинулось — тихо, неотвратимо.

— Q4 закрыт полностью? — спросил он. Голос тот же, деловой.

— Да. Последняя строка подписана Маршем вчера в пять.

— Декабрьские авансы видела?

— Марш приносил утром. Третья строка — вопрос округления. Рекомендовала первый вариант.

— Почему?

— Единообразие с январём. Если кто-то будет сравнивать кварталы, то не возникнет вопросов.

Его пальцы сжали кожу бедра — чуть сильнее. Не больно.

Я почувствовала тепло, разлившееся выше по животу, в грудь.

Подавила.

— Хиггинс сказала, что ты вчера осталась до восьми.

— Хиггинс за мной следит?

— Хиггинс докладывает. Это её работа.

— Я знаю. Я бы удивилась, если бы не докладывала.

На долю секунды на его лице появилась полуулыбка.

Ладонь сдвинулась выше. Легла на внутреннюю сторону бедра. Высоко,