Развод по правилам и без - Лана Ривера

Звук в зале вдруг становится далёким, будто кто-то закрыл стеклянную дверь между мной и остальным миром. Желудок скручивает узлом — резко, до тошноты. Кусок бургера, который я не дожевала, застревает где-то на середине горла, и я с трудом проглатываю его, не чувствуя вкуса. Пальцы сами сжимают ножку бокала — сильнее, сильнее, — и я замечаю, что вода из соседнего стакана дрожит мелкой рябью, потому что у меня трясётся рука.

— Аня, — Вероника накрывает мою ладонь своей. — Дыши.

— Он же в командировке, — мой голос звучит чужим, доносящимся откуда-то издалека. — Он сказал — до четверга.

— Аня…

— Он сказал — до четверга, — повторяю я тише, будто если произнести это снова, реальность переставится обратно на место.

Реальность не переставляется. Реальность сидит в десяти метрах от меня, в моей подарочной рубашке, и улыбается так, как не улыбался мне уже год.

Мария Владимировна — Маша, поправляю я себя, потому что иначе это слишком абсурдно, слишком официально для женщины в облегающем платье — поворачивает голову. Короткое, лёгкое движение. И видит меня.

Я смотрю, как улыбка медленно сползает с её лица. Как рука с бокалом замирает на полпути. Как взгляд резко, предупреждающе метается к Николаю.

Он оборачивается посмотреть, что её так испугало.

Наши взгляды встречаются через весь зал — через дюжину чужих столиков, гул разговоров, звон посуды, через семнадцать лет, которые я вкладывала в это, как в стену, которая должна была стоять вечно, — и которая только что рухнула.

Сначала на его лице — узнавание. Потом, на короткую долю секунды, прежде чем он успевает взять себя в руки — не вина, не раскаяние, а голая, неприкрытая досада. Будто его поймали не на измене, а на опоздании.

А потом он отбрасывает салфетку и встаёт.

— Коля, — Маша хватает его за рукав, но он стряхивает её руку резким, почти грубым движением.

Я смотрю, как он идёт через зал — быстро, размашисто, лицо закрытое, почти неузнаваемое. Это его лицо, которое я знаю семнадцать лет. Это лицо человека, который не пришёл объяснять. Который пришёл управлять.

Я не успеваю встать. Не успеваю даже выдохнуть. Он уже здесь — руки упираются в столешницу, бокалы подпрыгивают, тёмно-красная капля расплёскивается на белую скатерть. Его одеколон. Тот самый, что я выбирала сама. Запах, от которого раньше становилось спокойно — сейчас буквально перекрывает воздух.

Звук в зале становится далёким, ватным, будто уши заложило. Только дождь за окном. Только кровь в висках. Только звон, который становится громче, громче, громче — пока его ледяной, слишком спокойный голос не пробивает эту глухоту насквозь.

— Выйди со мной.

Не просьба. Приказ. Тихий, почти любезный по форме — и твёрдый, как закрытая дверь, по содержанию.

Я смотрю на его руки, упёртые в столешницу. Обручальное кольцо поймало отблеск светильника — тонкое, золотое, то самое, которое я выбирала сама, потому что он сказал: «Выбирай, какое хочешь, мне всё равно». Я тогда решила, что это доверие. Сейчас думаю — может, просто равнодушие. Просто я не умела слышать разницу.

— Коля. — Вероника произносит это ровно, без интонации — так говорят люди, которые очень сдерживаются. — Может, ты сам выйдешь?

Он даже не смотрит на неё.

Я ставлю бокал на стол — руки не слушаются, бокал стукает громче, чем нужно, и пара за соседним столиком одновременно поворачивает головы. Встаю. Не потому что он приказал. Просто потому что если я останусь сидеть ещё секунду, что-то во мне сломается прямо здесь, на виду у всего зала, и этого я не хочу. Не здесь.

— Я сейчас вернусь, — говорю я Веронике.

Она смотрит на меня взглядом, в котором одновременно: «я иду с тобой» и «ты справишься». Я не знаю, правда ли это второе.

Иду первой. Чувствую его шаги за спиной — близко, слишком близко, будто конвоирует. Под рёбрами что-то сжалось и не разжимается — тупая, нехорошая тяжесть, как будто я проглотила что-то холодное и оно теперь лежит там, не двигаясь.

Фойе — небольшой аванзал, зеркала в полный рост, вешалки для пальто. Я мельком вижу себя в зеркале и тут же отвожу взгляд. Гардеробщица за стойкой смотрит в телефон с профессиональной невозмутимостью человека, который всё слышит и ничего не замечает.

Николай открывает тяжёлую дверь на улицу.

Дождь всё ещё идёт. Под козырьком — узким, едва прикрывающим крыльцо — чуть суше. Мы выходим, и ресторанный гул обрывается за спиной, как захлопнувшаяся крышка. Остаётся только дождь, и где-то за углом — машины, и запах мокрого асфальта, и его одеколон, тот самый, который я сама выбирала в прошлом январе, стоя у прилавка и думая, что знаю его вкусы наизусть.

Этот запах сейчас буквально не даёт мне дышать.

— Объясни, — говорю я.

Голос получается тихий. Тише, чем я хочу. Он дрожит, и я слышу это, и ненавижу себя за это — за эту дрожь, за то, что стою здесь в промокших туфлях и смотрю в пол, а не ему в лицо.

— Что тебе объяснять? — Николай засовывает руки в карманы брюк. Спокойный. Слишком спокойный. — Ты видела что видела.

— Ты сказал, что в командировке. До четверга.

— Командировка перенеслась.

— Коля, — я слышу, как голос ломается на его имени, и ненавижу это ещё сильнее. — Это же… это была Маша. Мария Владимировна. Ты сидел с ней в ресторане, вы…

— Аня. — Он перебивает меня — не резко, а именно так, как перебивают людей, которые говорят очевидное. — Давай без этого, ладно? Ты взрослая женщина.

— Без чего «без этого»?

— Без сцены. — Он смотрит на меня, и в этом взгляде я вдруг не узнаю человека, с которым прожила семнадцать лет. Или узнаю — но что-то, чего не хотела видеть раньше. — Ты же понимаешь, что здесь не место.

— Я… — я запинаюсь, и по старой привычке, которая бесит меня саму, добавляю: — Прости, я не хочу скандала. Я просто хочу понять.

— Нечего понимать.

— Это твоя… — слово не идёт, застревает где-то в горле. — Вы с ней…

— Это не твоё дело.

Три слова. Коротких, чётких, как захлопнутая дверь.

— Не моё дело, — повторяю я шёпотом.

Он вздыхает — тем долгим, усталым вздохом, который я знаю наизусть, — и трёт переносицу. Так он делал всегда, когда разговор казался ему нудным. Когда я просила его