Недосказанность. Вкус второго шанса - Татьяна Никольская

Ресторан называется «Элизиум». Я слышала о нём — одно из самых престижных мест в городе, вернее сеть заведений под управлением местного бизнесмена. Вроде бы совладелец недавно переехал сюда из другого города, выкупив долю у прежнего хозяина. Денег у людей много, раз они могут себе позволить такие интерьеры.

Парковка у ресторана забита дорогими машинами. Я паркую свою «Тойоту» между чёрным «Мерседесом» и серебристым «БМВ» и чувствую себя немного не в своей тарелке. Но только немного. Моя должность и статус позволяют мне не робеть перед блеском.

Внутри нас встречает хостес — стройная девушка в строгом костюме. Она сразу же направляет нас к столику, и я иду за ней по длинному залу, рассматривая интерьер. Высокие потолки с лепниной, приглушённый свет, белые скатерти, хрусталь. Дорого и со вкусом. Чувствуется рука человека, который разбирается в качестве, а не просто швыряется деньгами.

Лизка идёт впереди, и я вижу, как она высматривает Максима. Он должен быть здесь, вместе с отцом. Столик, я знаю, заказан на четверых.

— Вон они! — шепчет Лиза и ускоряет шаг.

Я смотрю туда, куда она показывает, и…

Резко торможу, застывая.

За столиком у окна сидят двое мужчин. Один — молодой, тёмноволосый, с живыми карими глазами. Максим. Я узнаю его сразу. Он поднимается, когда видит Лизу, и на его лице появляется широкая улыбка.

Второй мужчина тоже поднимается. Он старше, лет пятидесяти пяти, но в отличной форме — это видно даже под пиджаком. Короткие тёмные волосы с благородной сединой на висках, волевой подбородок, карие глаза. Глаза, которые я помню. Глаза, в которые я смотрела, когда мне было девятнадцать, когда была готова отдать ему всю свою жизнь.

Сергей.

Сергей Кузнецов.

Отец Максима?

Я не могу двинуться с места. Ноги прирастают к мраморному полу, руки холодеют, в ушах шумит кровь. Он узнал меня — я вижу это по его лицу. На секунду он замирает, его глаза распахиваются, и я читаю в них то же, что чувствую сама: шок, неверие, какой-то первобытный ужас.

А потом он дёргается. Резко, неловко, задевает локтем бокал, стоящий на краю стола. Тонкий хрусталь летит на пол и разбивается с резким, режущим слух звоном.

Этот звук возвращает меня в реальность.

Лизка уже делает шаг к столу, она хочет что-то сказать, улыбнуться, познакомиться. Её будущий свёкор. Мой…

Нет. Ни за что.

Я хватаю дочь за руку — так сильно, что она вскрикивает от неожиданности — и разворачиваю её к выходу.

— Мам? Мам, что случилось? — Лизка пытается вырваться, но мои пальцы сжимаются в мёртвой хватке. — Ты куда? Мы только зашли!

Я не отвечаю. Я тащу её через весь зал, мимо удивлённых официантов, мимо хостес, которая что-то говорит нам вслед. Я не слышу слов. Я слышу только звон разбитого бокала, и вижу эти глаза.

Мы вылетаем на улицу. Вечерний воздух наполняет лёгкие, и я делаю глубокий вдох, стараясь унять дрожь в руках. Лизка вырывается и отступает на шаг, глядя на меня огромными, полными слёз глазами.

— Мама, что происходит? Ты меня напугала! Мы должны были познакомиться, а ты…

— Садись в машину, — перебиваю я тоном, не терпящим отказа.

— Нет, я не сяду, пока ты не объяснишь! — Лиза топает ногой, и в этом жесте я вижу себя. Мою молодую, упрямую себя. — Мы приехали знакомиться с родителями Макса! Его отец там, он нас ждал! А ты меня вытащила, как…

— Я сказала, садись в машину, — повторяю я холодно и требовательно.

Лизка сглатывает, но всё же открывает дверь и забирается на пассажирское сиденье. Я сажусь за руль, завожу двигатель и выезжаю с парковки, не глядя в зеркала. Мне всё равно, что там происходит.

Всю дорогу я молчу. Лизка несколько раз пытается заговорить, но я отвечаю одно и то же, не поворачивая головы:

— Ты не будешь с ним встречаться.

— С Максом? — голос Лизы срывается на плач. — Мам, ты с ума сошла? Я люблю его!

— Ты не будешь с ним встречаться.

— Это из-за того, что его отец разбил бокал? — она всхлипывает. — Ну, подумаешь, неловкость. Со всеми бывает.

Я не отвечаю. Я сжимаю руль до боли в ладонях и считаю про себя до ста, чтобы не закричать.

Дома Лиза бросает сумочку на пол и поворачивается ко мне всем телом, готовая к бою. Её щёки горят, глаза мокрые, но в них уже не испуг, а злость. Правильно. Я бы на её месте тоже злилась.

Багира, чувствуя моё состояние, наблюдает за сценой издалека. Эта умная кошка знает, что когда я в гневе, лучше держаться подальше.

— Объясни, — кричит Лиза. — Объясни мне, почему ты меня выволокла оттуда, как нашкодившую кошку? Что тебе сделал Максим? Или его отец? Ты их даже не знаешь!

— Я знаю отца, — говорю я, и это признание стоит мне огромных усилий. Я снимаю туфли, прохожу на кухню, наливаю себе воды. Руки всё ещё дрожат. — Я знала его тридцать лет назад.

Лизка замирает. Я вижу, как в её голове крутятся шестерёнки, сопоставляя факты.

— Вы… вы были знакомы?

— Я собиралась за него замуж, — говорю я ровно, смотря в стакан с водой, а не на дочь. — Мне было девятнадцать. Как тебе сейчас. Он учился на пятом курсе, мы встречались почти год. Я думала, что это навсегда. А потом…

Я замолкаю. Тридцать лет прошло, а ком в горле всё тот же. Дурацкая, детская боль, которую я спрятала так глубоко, что сама забыла о ней. До сегодняшнего вечера.

— Потом что, мам? — голос Лизы становится тише.

— Я увидела, как он целует другую. — Я ставлю стакан на стол и, наконец, поворачиваюсь к дочери. — По-настоящему. В губы. Не как простую подружку — в щёчку. По-взрослому. И она отвечала.

Лиза закрывает рот рукой. Она даже перестала плакать. Потому что никогда не видела меня такой. Я никогда не позволяла себе быть такой.

— И ты