В темном уголке сердца - Лисина Кони

Почему-то я попалась на глаза рекрутеру, и им нужна была я. Я — та, кто танцует, потому что это всегда был единственный способ увидеть свет. Единственный способ дышать.

Минуты шли, но никто не выскочил из шкафа, смеясь и тыча в меня пальцем с криком «Скрытая камера!», так что в конце концов мне пришлось принять новую реальность.

А потом я расплакалась. Боже, как же я рыдала. Я бы совсем не удивилась, если бы моя семья услышала меня даже в Уорлингтоне — городе, где я выросла, за сотни километров отсюда.

Когда мы созвонились по видеосвязи и я немного успокоилась, моя одиннадцатилетняя племянница Лайла плакала вместе со мной, пока у нас обеих не закончились слезы. Брат назвал нас драматичными, но я видела, как по его щеке скатилась та самая украдкой спрятанная слеза.

На следующий день я узнала, что Кайла тоже пригласили, и мы с головой ушли в работу — придумывали разные связки и движения для наших видео. Завтра — большой день съемки, и хотя я могу исполнить нашу хореографию даже во сне, рисковать я не собираюсь.

Поэтому вместо того чтобы уйти вместе с Кайлом, как следовало бы после многих часов непрерывных репетиций, я достаю телефон из сумки и нажимаю «пуск».

Да, прослушивание не гарантирует, что меня возьмут в труппу. Но для меня значит все уже то, что мне дали шанс доказать, раз и навсегда, что я способна довести что-то до конца.

Когда начинается музыка, я тру правую ногу, игнорируя нарастающую болезненность, и иду еще раз. Ничего такого, с чем позже не справятся горячий душ и массаж.

Балет был постоянной частью моей жизни с самого детства. Первый урок я взяла в четыре года и с тех пор шла к своей главной мечте: получить диплом по балету, попасть в труппу и сделать карьеру из того, что люблю.

Семнадцать лет назад я пообещала своей первой преподавательнице балета Грейс, которая теперь моя невестка, что не перестану танцевать, пока это делает меня счастливой. Пока от этого становится легче на сердце. Я сдержала это обещание.

Я не остановлюсь. Никогда. И если двенадцать часов репетиций в день — цена за жизнь мечты, значит, так тому и быть.

Музыка заканчивается и начинается снова.

Адажио, повороты, плие, тандю, рон-де-жамб, пети аллегро, гран аллегро, снова.

Я не провалюсь из-за того, что недостаточно репетировала. Я не упущу этот шанс. Мне невероятно повезло — в двадцать один год мне почти на блюдечке поднесли карьеру моей мечты, и я не собираюсь ее растратить.

Посиделки с друзьями подождут. Встречи с семьей тоже могут подождать.

Телефон подает сигнал, но я его игнорирую. Наверняка это одно из ежедневных напоминаний от брата.

— Тише едешь — дальше будешь, — говорит он. Всегда такой мудрый, человек, который, как и я, слишком рано повзрослел. — Мы все верим, что у тебя получится. Я верю в тебя больше всего, ты же знаешь. Ты справишься, принцесса. Не будь к себе слишком жестокой.

— Я знаю, Сэмми, — отвечаю я ему каждый раз, одновременно ненавидя и любя его защитную заботу, в которой выросла.

Я обещала приехать к ним в Уорлингтон после выпуска, но потом случилось это прослушивание. Они понимают — всегда понимают, моя поддерживающая семья. И я стараюсь не зацикливаться на чувстве вины, которое накрывает каждый раз, когда я возвращаюсь домой. Я не хочу снова становиться для них проблемой. Мне не нужно, чтобы они—

Не сейчас, Мэдди. Останови эту мысль, даже не начиная. Сосредоточься.

Адажио, повороты, плие, тандю, рон-де-жамб, пети аллегро, гран аллегро.

И все же зияющая пустота в груди раскрывается еще шире.

Меня любят. Меня ценят. Я выросла с крышей над головой, с едой на столе, в семье, состоявшей не из мамы и папы, а из двух людей, которые изо всех сил боролись за то, чтобы обо мне заботились.

Меня любит брат. Меня любит Грейс. Меня любит племянница.

У меня есть деньги на счете.

У меня есть друзья и диплом колледжа.

У меня есть все, о чем только можно мечтать, и даже больше.

И вот в этом-то и проблема. В этом чертова проблема.

Еще мгновение и я заперта у себя в голове, считаю свои благословения, лишь бы не утонуть в кошмарах.

А в следующий — моего будущего больше нет.

Резкая боль пронзает ногу, и лодыжка подламывается.

Я падаю так, будто конечности мне не принадлежат, будто я больше не управляю телом, которое дало мне так много.

— Черт, черт, черт. Черт, — выдыхаю я, задыхаясь, обхватив пальцами правую лодыжку и крича от боли.

Это неправильно. Так не должно быть.

Нет. Нет. Нет…

Я жду, надеясь проснуться от дурного сна, но боль, расходящаяся по ноге, говорит о том, что я отказываюсь признавать. Я не сплю.

Слезы падают к моим ногам, и горе обрушивается разом — как беспощадная приливная волна.

Я пытаюсь пошевелиться, но ощущение такое, будто кто-то режет лодыжку острым ножом.

Я плачу и кричу, зовя свет, который постепенно гаснет, пока вокруг не остается сплошная тьма.

Я плачу по той маленькой девочке, которая хотела лишь верить, что в ее жизни хоть что-то может быть прочным. Что-то, что можно построить и вырастить самой.

И я кричу.

И кричу.

А потом не чувствую уже ничего.

Мэдди

— Давай, принцесса. Тебе нужно хоть что-то съесть.

Если я и издаю какой-то звук в ответ, то совершенно непроизвольно. Я не хочу сегодня быть в сознании.

Разумеется, с моим старшим братом полумеры никогда не работают.

Он заканчивает готовить сырный омлет — мою еду утешения — на крошечной кухне моей квартиры-студии и оборачивается, чтобы посмотреть… вернее, строго уставиться на меня, скрестив на груди свои массивные, покрытые татуировками руки.

— Только попробуй еще раз буркнуть, юная леди, — говорит он. Наполовину шутя.

Я снова бурчу, потому что, да, я все еще не хочу сегодня быть в сознании, а он это прекрасно знает. В конце концов, я прожила под его крышей четырнадцать лет.

Обычно ему не нравится, когда я слишком раздражительная, поэтому тот факт, что он лишь вздыхает и садится рядом со мной на кровать, говорит сам за себя.

Я упустила шанс всей жизни. И мне следует себя жалеть.

И я жалею. Больше всего на свете — жалею.

Он кладет теплую ладонь мне на плечо.

— Как лодыжка?

Отвратительно, Сэмми.