Поцелуй со вкусом пепла - Лея Вестова

Аня помолчала, потом сказала негромко, своим каким-то другим голосом, без всегдашней бойкости:

— Ты ведь эти пять лет была… не очень.

Я прикрыла глаза.

Я помнила. Помнила ту зиму, когда после очередного неудачного цикла просто лежала лицом к стене в выходной до обеда, и Костя ходил вокруг на цыпочках, носил мне чай, который я не пила. Помнила, как перестала фотографироваться, потому что на всех фотографиях видела своё лицо и думала «вот лицо бракованной». Помнила, как Аня приехала ко мне без предупреждения, и как мы несколько часов ходили с ней по зимнему городу, и она меня кормила, и мы не говорили о детях ни разу, потому что ей хватало ума не говорить, а мне хватало ума быть благодарной.

— Я помню, — выдохнула я.

— Наташ, я сейчас скажу одну вещь, а ты не ори.

— Говори.

— Ты ведь из-за этого и замуж за него вышла. Я помню. У нас с тобой был разговор тогда, на моей кухне, ты сидела и говорила: «Ань, он такой надёжный, с ним рожать можно». Помнишь?

Я помнила. Пятый курс, её тогдашняя кухня с жёлтыми занавесками, ещё до Мурки, до этой студии, до всего. Мы пили дешёвое вино, и я, наклонившись к ней через стол, говорила эти самые слова с таким упоением, как будто открывала ей формулу счастья.

— Помню, — пробормотала я.

— А теперь получается, что как раз вот это…

— Ага, — коротко оборвала я. — Как раз вот это.

Мы обе замолчали. Я слышала, как у Ани в трубке тикают часы, — у неё всегда в кухне тикали часы, старые, из маминой квартиры, и этот звук был из тех, что делают чужую кухню на секунду родной.

— И что будешь делать? — наконец осведомилась она.

— Ничего, — сказала я, и сама удивилась тому, как это прозвучало.

— В смысле?

— В прямом, Ань. Я не буду ему звонить, не буду требовать, чтобы он сдал анализ, не буду устраивать разборки. Мне эта правда больше не нужна как инструмент. Пусть он живёт в своей версии сколько хочет. Я в ней больше не живу.

Аня уважительно присвистнула.

— Ну ты даёшь, — произнесла она вполголоса. — Это новая ты или старая, просто какая-то забытая?

— Не знаю. — Я смотрела на кота во дворе, который как раз лениво перевернулся на другой бок. — Сама разбираюсь.

— А если он сам придёт? Если почует чего и сам притащится с разговорами?

Я подумала.

— Если сам придёт, — произнесла я медленно, — тогда и разберёмся. Но звать я его не буду.

— И Андрей… — осторожно начала Аня.

— Ань, — перебила я, — про Андрея не сейчас, ладно?

— Ладно, — согласилась она без обиды. — Хорошо. Просто спросила.

Мы молчали ещё секунд десять, и это было хорошее молчание, не требовавшее заполнения. Потом Аня кашлянула и деловито сообщила:

— Так, ладно. Бульон остывает. Ты ела вообще?

— Хлеб купила, — призналась я. — И сыр.

— Съешь, — скомандовала она. — Сейчас же. И позвони мне вечером. Или напиши. Или я сама позвоню, если ты не напишешь.

— Позвоню.

— Наташ.

— Ммм?

— Ты хорошо держишься. — Она произнесла это просто, без обычных своих интонаций. — Я прямо вижу отсюда, что хорошо.

Я не нашла, что ответить, и просто попрощалась.

Отложив телефон, я ещё какое-то время сидела, не двигаясь, слушая, как за окном ветер гоняет пустой пластиковый стаканчик по асфальту, — звук был дребезжащий, бессмысленный, и именно за эту бессмысленность он казался сейчас подходящим фоном.

Потом я встала, отрезала от чиабатты толстый ломоть, положила на него сыр, добавила кресс-салата и съела всё это стоя у окна, глядя на кота, уже потерявшего ко мне всякий интерес. Ела медленно, чувствуя, как хлеб тёплым комком идёт внутрь, и думала о том, что за последние полгода это, кажется, первый раз, когда я не ощущаю вины ни перед кем.

Ни перед Костей, ожидающим моего звонка. Ни перед Аней, которая беспокоится на расстоянии. Ни перед Андреем, о котором я сейчас сознательно не думаю. Ни перед той женщиной в красной шапке с коляской, мимо которой я сегодня прошла у канала. Ни перед собой пятилетней давности, которая в Анькиной жёлтой кухне говорила про «рожать можно».

Никому ничего не должна…

На следующее утро Андрей написал в половине одиннадцатого, когда я уже допивала вторую чашку кофе на кухне, сидя перед планшетом и пытаясь заставить вчерашнего лисёнка стать похожим на лисёнка, а не на мягкую игрушку.

«Я на объекте в центре, Советская, четыре. Если хочешь, приходи. У нас сегодня вскрывают фальшпотолок восемнадцатого века, это стоит увидеть. Час, максимум».

Я перечитала сообщение, отложила стилус и подошла к окну. Мартовское утро было обманчиво ясным, с высоким, по-весеннему разведённым небом, в котором солнце уже обещало что-то, хотя ветер внизу, по улицам, тянул ещё как следует зимний.

«Забегу», — отправила я в ответ.

Дом на Советской оказался тем самым особняком с облупившимся фасадом, мимо которого Андрей однажды вёл меня летом и говорил, что они берут его в работу. За полгода особняк успел обрасти строительными лесами, зелёной сеткой, неаккуратной вывеской «Реставрация ведётся, просим прощения», приклеенной, видимо, не самим Андреем.

Внутри пахло старой пылью, известью, сырым деревом и ещё чем-то, что я не опознала, — этот сложный запах старого здания, вскрытого до костей.

Андрей стоял у лесов в рабочей куртке, в каске, сдвинутой на затылок, и разговаривал с двумя мужчинами — один, немолодой в телогрейке, что-то ему показывал пальцем наверх, в потолок, второй молчал и кивал. Увидев меня, Андрей коротко кивнул, что-то им негромко бросил и подошёл.

— Привет, — произнёс он. — Проходи сюда. Здесь не так пыльно, но всё равно аккуратнее, там под ногами провод.

Он протянул мне вторую каску, которую я надела с ощущением лёгкой нелепости, и повёл через зал, где на полу валялись куски штукатурки, обломки реек, какие-то рулоны, и остановились мы в дальнем углу, откуда хорошо было видно потолок.

Фальшпотолок частично уже сняли, и из-под его грязно-белой плоскости теперь проступал настоящий, старый, с кессонами, остатками росписи, тёмным деревом, тронутым временем и, видимо, гарью от какого-то давнего пожара. Я задрала голову и долго смотрела.

— Красиво, — выговорила я наконец.

— Будет красиво, — поправил он. — Сейчас пока пыль и страх Божий. Но вот здесь, — он показал пальцем, — видишь, охра проступает? И дальше зелёный. Это восемнадцатый век, конец. Местная школа.

Я кивнула, хотя думала не про охру и не про восемнадцатый век. Пока Андрей рассказывал об