Другая сторона Элис - Кристен Леро

Он приехал в Чикаго в девятисотом году. Я знала это из досье, без подробностей. Тогда здесь были скотобойни, польские кварталы, ирландцы у доков. Он пришёл без денег и без языка и построил это — особняк на Голд Косте, сеть, которую не могли разрушить двадцать лет.

Он повесил трубку.

И я услышала его.

Он разговаривал в глубине комнаты — коротко, отрывисто. Я не разобрала слов. Только тембр. И засмеялся.

Скрипуче. Тяжёло. Ровно.

Цифры в голове рассыпались.

Просто исчезли. Все сорок три страницы, все колонки, весь аккуратный двойной учёт — как будто кто-то опрокинул стол и всё упало и разлетелось.

И я стояла посреди этого и не понимала, что произошло.

Потом пришёл холод.

Не снаружи. Внутри.

Под рёбрами, глубоко. Растекался вниз по позвоночнику медленно и равномерно, как ледяная вода.

Я знаю этот голос.

Нет. Это невозможно, я никогда не встречала Моретти, я–

Я ЗНАЮ ЭТОТ ГОЛОС.

Темно.

Темно и пахнет деревом, и чем-то кислым, и ещё чем-то сладковатым, что я не хочу опознавать, потому что если опознаю, это станет настоящим.

Я маленькая. Пол далеко внизу. Потолок высоко. Всё вокруг большое — ящики большие, тени большие, люди большие.

Рядом кто-то плачет.

Тихо. Устал, просто дышит со всхлипом.

Я не плачу. Сижу, прижимаю колени к груди, и думаю, что папа приедет. Папа знает где я. Папа всегда знает.

— Твой папа не приедет, сладкая.

Я не слышала, как он вошёл. Он вошёл без звука, как будто темнота его не замечает, как будто он её часть.

— Не дёргайся.

Тихо. Без злости.

Это хуже злости. Злость — это когда теряют контроль. А он не теряет. Он никогда не теряет.

Мне страшно.

Мне мерзко.

У меня нет слов для того, что происходит.

Я слишком маленькая для этих слов.

Есть только ощущение — что-то очень важное ломается. Что-то, что уже не починить. Я не знаю, что именно, но знаю, что навсегда.

Я кусаю его.

Изо всей силы — зубами, до крови — и не отпускаю.

Он смеётся.

Это хуже всего. Что он смеётся.

Потом удар. Я не понимаю сначала что это такое — папа никогда, никогда — и ещё удар, и ещё, и чьи-то руки, не его, чужие, держат, и смех всё время, ровный скрипучий смех как фон, как музыка, как что-то, что будет всегда.

— Киньте её к остальным. Завтра подлатаете.

Шаги. Удаляются.

— Остальных продадим. А эта маленькая сучка — моя игрушка.

Я стояла в дверях библиотеки и держалась за косяк обеими руками. Не помнила когда успела это сделать.

Моретти ходил вокруг нас. Медленно. Говорил про ожерелье, про камень, про какую-то русскую княгиню. Слова проходили мимо меня как поезд за закрытым окном, только гул, не смысл.

Потом пришёл запах.

Гарь.

Не здесь. Здесь пахло деревом, пылью и дорогим коньяком. Но внутри, в том месте, где были ящики, вдруг появился другой запах — сухой, острый, запах горящего дерева и что-то ещё сладковатое до тошноты.

Потом жар.

Потом, откуда-то снизу, сквозь доски, оранжевое.

Потом звуки.

Много голосов сразу — детские, высокие, взрослые, раздробленные — и треск, и ещё треск, и что-то упало рядом, и дым, дым входит в горло и там остаётся–

— Малышка.

Молодой голос.

Резкий. Другой.

— Малышка, открой глаза.

Я видела его в полутьме и дыму.

Или мне казалось.

Бровь.

Рассечена.

Кровь тёмная по виску. Он не замечал.

Смотрел на меня и не замечал, что кровь.

— Держись за меня. Держись крепко.

Потом огонь слева. Потом движение. Быстрое, сквозь жар. Потом воздух, холодный, резкий воздух бьёт в лицо, и я не понимала сначала, что это хорошо, что это значит снаружи–

Шрам на брови.

Я стояла и смотрела на профиль Винсента, неподвижный и совершенно спокойный, и думала о тонком белом шраме на его левой брови.

Который я видела сотни раз.

Который никогда не значил ничего.

Это он.

Мир качнулся — и этот раз был самый тихий и самый страшный.

Это он вошёл в огонь.

Это он сказал держись.

Это он вынес меня наружу.

Моретти протянул руку к моему лицу.

Я не думала.

Тело среагировало само.

Назад — резко — затылком в грудь Винсента. Тот же рефлекс, что двадцать лет назад, когда я кусала и знала, что будет удар и всё равно кусала, потому что не могла иначе.

Моретти смотрел на меня.

Я смотрела на него.

Улыбка сползла с его лица как старая кожа.

— Ты посмела отпрянуть от меня? — тихо. Очень тихо. — Ты знаешь, что я делаю с теми, кто проявляет ко мне неуважение?

Он не узнал меня.

Это моё.

Винсент встал передо мной.

Полностью — плечом, спиной — отрезал меня от старика одним движением. И его голос, когда он заговорил, был таким тяжёлым, что у меня за спиной стало физически холоднее.

— Вы говорите о женщине Винсента Корелли.

Тишина.

Я стояла за его спиной и дышала.

Один. Два. Три. Четыре.

Рассечённая бровь в полутьме. Голос, который сказалдержись.

Этот человек, который стоит сейчас передо мной как стена.

Один. Два. Три. Четыре.

Он уже делал это.

Не знал, что делает снова.

Я не скажу ему.

Не сейчас.

Моретти произнёс «мои извинения», завёрнутые в оскорбление, и Винсент коротко кивнул и развернулся.

Взял меня за руку выше локтя.

Повёл к выходу. Быстро. Почти слишком быстро для приличий.

Я шла рядом и держала спину прямо и лицо спокойным — по коридору с тёмными панелями и портретами, мимо людей у стен, которые смотрели и ничего не говорили — и думала только об одном шаге. Потом ещё об одном. Потом ещё.

Не останавливаться.

Не здесь.

Крыльцо.

Декабрьский воздух ударил в лицо — холодный, острый, без запаха гари, без запаха кислого, без запаха чего угодно кроме зимы и мокрого камня.

Я вдохнула.

Глубоко. Полностью. До самого дна лёгких.

Задержала на секунду.

Выдохнула.

Винсент набросил пальто на мои плечи быстро, почти резко и его руки на секунду задержались. Тёплые сквозь ткань. Тяжёлые.

Я не обернулась.

Смотрела на улицу — фонари, мокрая брусчатка, тёмное небо над Голд Костом — и держала внутри всё то, что нельзя было выпустить здесь.

Я смотрела в окно машины на огни Мичиган-авеню. Размытые, акварельные сквозь мелкий снег. И думала о том, что город не знает ничего. Ни обо мне. Ни