В темном уголке сердца - Лисина Кони

Кроме того, что он мой физиотерапевт, он мне никто. Совсем. И если он не захочет больше меня вести, он может передать меня другому специалисту, так что я не останусь без помощи.

Мне буквально нечего терять. Разве что немного времени, но к этому я привыкла.

Я сглатываю, но ком в горле никуда не девается.

— Вы не ошибаетесь.

— Хорошо, — медленно, почти мягко говорит он. — Я понимаю, как ты себя чувствуешь. У тебя есть план Б?

Он понимает? Почему? Как? Впрочем, одного взгляда на дискомфорт на его лице хватает, чтобы похоронить мое любопытство. Сейчас не время. Возможно, его никогда и не будет, и это тоже нормально.

Раз уж мы уже говорим об этом — «об этом» как о моем худшем кошмаре, ставшем реальностью, — я позволяю себе помассировать виски и выглядеть чуть ближе к нервному срыву, чем раньше.

— Нет. У меня нет альтернативы. То есть есть. Пара вариантов, но ни один из них не зажигает меня по-настоящему. Ни к одному я не чувствую… призвания, если хотите. По крайней мере сейчас.

— В балетной сфере для тебя нет других возможностей?

— О нет, есть. Просто… — уж если говорить, то до конца. Он же спросил. — Я годами работала, чтобы попасть именно в эту балетную труппу. Она очень престижная, и иногда это казалось скорее мечтой, чем реальной возможностью, но несколько недель назад меня пригласили на прослушивание. Я травмировалась, готовясь к нему, и теперь… теперь мне кажется, что у меня нет будущего. В-все нормально. Я просто слишком остро реагирую.

Ладно. Я сказала это и не пролила ни слезинки. Для меня это победа.

Он задает вопрос века:

— Почему ты говоришь, что у тебя нет будущего?

Я пожимаю плечами.

— Я всю жизнь шла к одной цели, а теперь она исчезла навсегда. Если будущее и есть, оно не кажется мне светлым.

— Ты не можешь попробовать снова?

— Нет. Прослушивания закрытые, туда попадают только по приглашению. Их и так выдают считанные единицы — всего несколько в год. Я упустила свой шанс.

Произнести это вслух до сих пор кажется чем-то нереальным.

Он наклоняется над столом еще ближе и припечатывает меня одним из самых жестких взглядов за все время. Я глотаю желание поерзать под ним.

— Твое будущее не пропало. Это чушь. Сколько тебе лет?

У меня есть ощущение, что он знает ответ, но я все равно говорю:

— Двадцать один.

— Двадцать один, — повторяет он, и по его глазам скользит странная тень. — Ты правда считаешь, что в двадцать один твое будущее кончилось?

— В балете — да. — И в этом вся проблема. Вот почему я так спешила. — Балерины попадают в труппы в моем возрасте или даже раньше, потому что обычно уходят со сцены к середине тридцати. Карьера короткая, а я уже теряю половину.

— Ты ничего не теряешь. Ты восстанавливаешься после травмы, чтобы через несколько месяцев безопасно вернуться к балету. Ты не первая профессиональная балерина с такой травмой и точно не последняя. Я видел, как спортсмены полностью восстанавливались после куда худшего.

— Спасибо, — говорю я искренне. — Я ценю то, что вы пытаетесь сделать. Просто я… — я качаю головой. — Все нормально. Забудьте.

— Скажи.

Я снова качаю головой, тру глаза и говорю:

— Наверное, я просто устала от того, что жизнь такая чертовски сложная. Добро пожаловать во взрослую жизнь и все такое.

Я правда не хочу в это углубляться. Открывать сейчас эту банку с червями, да еще и вторую… Границы, Мэдди. Помни о них.

Он не улыбается моей жалкой попытке разрядить обстановку. О нет, хмурое выражение никуда не девается.

— Иногда жизнь бывает трудной. Но это не значит, что ты обязана проживать ее в мучениях.

— Легко вам говорить, — бурчу я себе под нос, а потом осознаю, что только что сказала. Глаза расширяются от ужаса, слова путаются. — Я не знаю, зачем я это сказала. Простите. Боже, я такая дрянь. Вы просто пытаетесь помочь, а я…

— Прекрати извиняться, — требует он своим низким, режущим голосом. — Я не хочу больше слышать извинения из твоих уст. Они мне не нужны.

— Но я сказала…

— У тебя плохой день. Я это понимаю, — спокойно говорит он. Настолько спокойно, что мне хочется расплакаться.

— Почему вы так добры ко мне? — не удерживаюсь я. Голос едва громче шепота.

Мне нужно понять, почему этот угрюмый мужчина так старается поддержать меня. Почему он вообще пришел сюда, чтобы спросить, что со мной.

Но если я ждала длинного и проникновенного объяснения, то зря. Он просто откидывается назад и говорит:

— Потому что я был на твоем месте.

И все. Никаких пояснений. И я их не прошу. На сегодня он и так сделал для меня слишком много.

Я сглатываю.

— Становится легче?

Его взгляд лениво скользит от моих глаз к губам и обратно. Почему это вызывает такую хаотичную реакцию у глупого органа в груди, я знать не хочу.

— В какие-то дни — да, в какие-то — нет. — Я не могу не заметить, что он не сказал «да». Наверное, стоит ценить его честность. — Все происходит не просто так. Сосредоточься на этом.

Я едва не фыркаю. Если у Вселенной есть причина, то, видимо, она в том, чтобы хорошенько дать мне пинка. Других объяснений у меня нет.

— У тебя есть варианты, — настаивает он.

В ответ у меня вырывается лишь долгий вздох.

— Ты просто их пока не видишь, но увидишь. Не наказывай себя за то, что не в силах изменить. Ты талантливая и целеустремленная. Я ни секунды не сомневаюсь, что ты найдешь свое призвание.

Он считает меня талантливой и целеустремленной? И сказал это мне в лицо?

Я не привыкла к такому доктору Симмонсу. К этому — чуть менее угрюмому, почти мягкому. Но мне нравится. Очень нравится.

— Спасибо. — Я улыбаюсь, но он не отвечает улыбкой. — За все. Мне нужно… многое обдумать.

— Я просто делаю свою работу.

Ага. Конечно.

— Сомневаюсь, что подбадривать пациентов входит в ваши должностные обязанности.

Из него вырывается что-то вроде ворчания.

— Полагаю, не входит.

Тишина повисает между нами не дольше двух секунд, но кажется вечностью. А потом он говорит:

— Мне пора.

Я заметила, что он не отличается деликатностью, когда заканчивает разговор. Это почти заставляет меня улыбнуться.

— Хорошо. Увидимся в клинике.

Я беру костыли и встаю, но он остается сидеть. Похоже, он