Другая сторона Элис - Кристен Леро

Открыла чемодан. Достала платье, которое никогда не носила на работу — тёмно-синее, с низким воротом, купленное год назад. Оделась. Надела изумруды.

Подошла к зеркалу.

Элис Грейсон смотрела на меня — привычное лицо, волосы ещё не убраны. Я стояла дольше чем обычно. Потом сняла очки.

Без них лицо становилось другим. Мягче по краям. Алисия Валенсиано не прятала бы лицо.

Я убрала очки в футляр. Лицо в зеркале было почти чужим.

Взяла блокнот. Села у окна. За стеклом Чикаго просыпался. Я слышала, как молочник оставил бутылки у соседнего подъезда, звяканье стекла долетело на девятый этаж.

Начала читать.

Страх никуда не делся. Но что-то под ним уже не ждало.

Оно начало считать.

Первое, что он сделал — переставил мебель.

Я не сразу заметила. Вернулась из душа, и что-то было не так. Стол стоял на полметра левее, кресло развёрнуто к окну. Потом поняла: он выстраивал пространство под задачу. Никакого уюта. Никаких случайных углов, где можно спрятаться. Учебный класс. Арена.

— Садись, — сказал он, не оборачиваясь.

Раскладывал что-то на столе — папки, карточки, фотографии лицом вниз. Я заметила, что он перешёл на «ты» без предупреждения. Так же просто, как переставил мебель. Потому что так нужно. Решила, что это тоже часть урока.

Я села. Молча.

— Имя.

— Алисия Валенсиано.

— Возраст.

— Двадцать восемь.

— Где родилась.

— Майами. Район Корал-Гейблс.

— Улица.

Я запнулась — одну секунду, крохотную, почти незаметную. Он обернулся.

— Вот здесь тебя убьют. — Без интонации. — Не на улице с оружием. За столом, на ужине, когда кто-нибудь спросит: «О, Корал-Гейблс? Я там вырос — какая улица?» — и ты сделаешь вот это. — Он скопировал мою паузу с пугающей точностью. — Повтори.

— Авенида Сегунда, двенадцать.

— Цвет дома.

— Белый. С синими ставнями.

— Собака была? Какой породы?

Я открыла рот. Этого не было в блокноте.

— Думай быстро. Вспоминай. В таких домах держат собак.

Я видела его лицо — он ждал. Не проверял легенду. Смотрел как я реагирую на пустоту.

— Лабрадор, — сказал он сам, не дав мне утонуть. — Рыжий. Звали Манго. — Короткая пауза. — Запомни. Это теперь твоё.

Что-то в этом жесте — в том, как он заполнил пустоту прежде, чем я упала — было другим. Не холодным. Я убрала эту мысль и кивнула.

— Манго. Рыжий лабрадор.

Он перевернул первую фотографию.

Немолодой мужчина. Широкое лицо, седые виски, взгляд человека привыкшего ждать. Снимок сделан на улице — он не знал о камере.

— Луис Мартинес. Запомни лицо. Он единственный человек в этой операции, который может тебя уничтожить, не желая этого.

Легенда строилась слоями — каждый закрывал следующий. Снизу факты, которые можно проверить: колледж в Майами-Бич, диплом по финансам, адрес, налоговые записи. Том открыл папку — документы были настоящими. Не поддельными. Выписанными на имя человека, которого не существовало. Почти.

— Эти документы реальны. Не легализованные копии. Оригиналы.

— Как?

Он посмотрел на меня — долго, оценивающе.

— Алисия Валенсиано существовала.

Пауза легла между нами, как третий человек в комнате.

— Существовала, — повторила я.

— Да. — Он закрыл папку. — Двадцать восемь лет. Финансовый аналитик. Дочь Рикардо Валенсиано — издателя, который умер от сердечного приступа четыре года назад. — Пауза. — Почти год назад она пропала. Тело нашли в заливе. Официально — несчастный случай. Мы знаем, что нет.

Я молчала.

— Её убили, — сказала я. Не вопрос.

— Да.

— Кто?

— Пока неизвестно. Не наш приоритет. — Ровно, опять. — Наш приоритет то, что её смерть даёт нам идеальную легенду. Документы настоящие. История настоящая. Мартинес помнит её живой и это делает рекомендацию железной.

Я смотрела на папку. Где-то там была фотография — настоящая Алисия Валенсиано. Я не просила её показать. Он не предложил.

— Ты надеваешь её имя, — сказал Том. — Не её жизнь. Помни разницу.

— А если Мартинес заметит?

— Он видел её последний раз, когда ей было восемнадцать. На выпускном. Рикардо позвал его. — Он взял следующую фотографию, перевернул. — Он помнит девочку. Ты — женщина. Люди видят то, что хотят видеть. Особенно когда хотят сделать доброе дело для старого друга.

Я подумала о старике с фотографии. Как он будет смотреть на меня и видеть дочь человека, которого любил. Как не будет знать.

— Он не знает, что она мертва.

Том помолчал — секунду, едва заметную.

— Нет.

Он перевернул следующий снимок. Положил рядом ещё один — схему, не фотографию. Три прямоугольника, сверху вниз. Большинство

имён закрыты, верхний прямоугольник почти пустой — одна строчка, без лица.

— La Mano устроена просто. Три уровня. — Он указал на верхний. — Карло Моретти. Дон. Публично не существует — нет офиса, нет вывески, нет интервью о нём. Есть люди, которые говорят от его имени и дома которые на него не записаны. Мы знаем о нём достаточно, чтобы понимать: он там есть. Недостаточно, чтобы до него добраться.

Я смотрела на пустой прямоугольник. Имя без лица. Отец копал под них. Под всю структуру. Может под него тоже. Я убрала эту мысль.

— Ты туда не идёшь, — сказал Том. — Моретти тебе не нужен. — Он переместил палец на средний прямоугольник. — Тебе нужен он.

Второй снимок был другим.

Мужчина лет тридцати пяти., ближе к сорока. Тёмные волосы, гладко зачёсанные назад. Костюм дорогой, но без показной роскоши. Человек, которому не нужно доказывать. Серые глаза смотрели прямо в камеру. Спокойно, абсолютно пусто. Едва заметный шрам рассекал левую бровь. Старый. Давно заросший.

Он улыбался на фотографии. Улыбка не достигала глаз.

— Винсент Корелли. Второй после Моретти. Публично — наследник дядиного дела. Официально владеет логистической компанией, двумя складами в порту, рестораном в центре. Всё чисто на бумаге. Реально — управляет операциями. Деньгами. Людьми. Моретти держит имя. Корелли держит всё остальное.

— Моретти знает, что происходит внутри?

— Знает то, что Корелли ему говорит. — Пауза короткая, взвешенная. — Именно поэтому Корелли и нужен нам. Он достаточно высоко, чтобы видеть всю схему.

Я не отрывала взгляда от фотографии. В нём не было ничего очевидно страшного. Никакой демонстративной угрозы. Просто мужчина с пустыми глазами.

Тридцать пять лет. Моложе чем я ожидала.

— Давно на этом месте?

— Семь лет. — Том помолчал ровно столько, чтобы я почувствовала: дальше будет что-то, что он взвешивает. — До этого Моретти держал всё сам. Корелли был у него правой рукой.

— Добровольно?

— Это сложный вопрос. — Не стал разворачивать. — Его отец умер рано. Корелли был ребёнком. Моретти взял его под опеку. — Коротко. — Что происходило в следующие тринадцать лет мы не знаем точно. Он не оставлял