Право одной ночи - Кая Вереск

— Он научил меня рисовать, — продолжила я, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Не просто линии, не просто чертежи — он учил меня видеть. Говорил: «Смотри не на дом, смотри на то, как тень падает на стену. Вот что делает здание живым».

— Он любил своё дело.

— Очень.

Повисла тишина — не тяжёлая, но и не лёгкая. Двое людей, связанных одним человеком, которого больше нет, и одной болью, которая всё ещё не утихла до конца.

Марина Петровна внесла пирог — высокий, золотистый, с хрустящей корочкой, от которого по комнате поплыл запах корицы и печёных яблок. Поставила на стол, метнула на меня короткий, одобрительный взгляд и исчезла, прикрыв за собой дверь.

Князь сам отрезал мне кусок и подвинул тарелку ближе.

— Ешь. Она обидится, если не попробуешь.

Я отломила вилкой край и поднесла ко рту. Тесто таяло на языке.

— Это потрясающе.

Я съела два куска, прежде чем поняла, что впервые за долгое время чувствую вкус еды, а не просто заглатываю её, чтобы не упасть в голодный обморок.

— А как там лиса? — спросила я, вдруг вспомнив о зоопарке. — Всё ещё делает вид, что заправляет вольером?

— Хуже. Теперь считает, что заправляет всем моим расписанием. Отказывается есть, если я опаздываю больше чем на десять минут.

— Требовательная особа.

— Вся в одну мою знакомую, — сказал он, и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти нежное, отчего я поспешила отвести глаза к своему бокалу.

Разговор тёк легко, перескакивая с одной незначительной темы на другую — книги, которые он якобы читал последние недели, но так и не осилил дальше третьей главы; новый ремонт в галерее, где я работала; забавная история про то, как Соня чуть не устроила пожар, пытаясь испечь что-то к празднику самостоятельно. Впервые за долгое время между нами не было ни игры, ни расчёта, ни тяжести недосказанного — просто два человека, заново учащихся разговаривать друг с другом без масок.

За окном стемнело окончательно. Снег всё падал, заметая дорожки в саду, и в гостиной стало совсем тихо — только треск дров да наше дыхание.

— Я, наверное, поеду, — сказала я, хотя уезжать не хотелось совершенно.

— Останься. Уже поздно. Дороги замело.

Я помолчала.

— Хорошо. Только если ты не против.

— Я бы не предлагал, если бы был против.

Марина Петровна, будто подслушивая под дверью, возникла ровно в тот момент, когда понадобилась, и сообщила, что восточная спальня готова. Та самая, где я жила в свой первый месяц здесь. Я поднялась по знакомой лестнице, вошла в знакомую комнату, и меня накрыло странным чувством — будто я вернулась домой после долгого отсутствия. Всё было на своих местах: кровать под балдахином, шторы цвета тёмного шоколада, туалетный столик с зеркалом в резной раме.

На подушке лежала книга — та самая, «Архитектура Петербурга», которую я читала в библиотеке и так и не дочитала. К странице была приколота короткая записка, написанная его резким, угловатым почерком: «Оставил, чтобы было что читать перед сном. Спокойной ночи».

Я прижала книгу к груди и улыбнулась. Спокойной ночи. Первая спокойная ночь за долгое, очень долгое время.

Проснулась я поздно — солнце уже вовсю светило в окна, отражаясь от выпавшего за ночь снега. Несколько секунд просто лежала, глядя в знакомый потолок, и пыталась понять, почему мне так спокойно. Потом вспомнила: я в особняке Князя. В той самой комнате, откуда уехала месяц назад, думая, что никогда не вернусь.

В столовой уже накрыли завтрак. Князь сидел на своём привычном месте с чашкой кофе и просматривал что-то в телефоне. Услышав мои шаги, поднял голову.

— Доброе утро.

— Доброе.

— Как спалось?

— Хорошо, — и впервые за долгое время это не было ложью.

Он кивнул и подвинул ко мне корзинку с круассанами.

— Марина Петровна расстаралась. Просила передать, что ты слишком худая и тебя нужно кормить.

— Она очень добрая. Передай ей спасибо.

— Ты ей нравишься.

Я не стала ничего отвечать — только улыбнулась и потянулась за круассаном.

Завтрак прошёл почти в тишине, уютной и спокойной. Я пила кофе и думала о том, что хочу, чтобы это утро длилось как можно дольше.

— У меня сегодня дела в городе, — он отложил телефон. — Но к вечеру вернусь. Если хочешь, можешь остаться. Или поехать со мной. Решай сама.

— Останусь. Прогуляюсь по саду. Если ты не против.

— Я не против.

Он поднялся и, уже стоя в дверях, вдруг обернулся.

— Тая.

— Да?

— Я скучал.

Он вышел, не дожидаясь ответа. А я осталась сидеть за столом, прижимая к груди чашку с остывшим кофе, и чувствовала, как внутри разливается тепло.

Канун Нового года выдался морозным и ясным. За две недели, прошедшие после суда, снег выпадал ещё дважды, а потом ударил мороз, и теперь деревья в саду стояли в серебре, а дорожки хрустели под ногами.

Я переехала в особняк за несколько дней до праздника. Не насовсем — просто на каникулы, как выразился Князь, когда за ужином вдруг отложил вилку и спросил, не хочу ли я провести Новый год с ними. «Соня всё равно бы тебя вытребовала, — добавил он. — Так что можешь считать, что у тебя нет выбора». Я согласилась. Не потому что выбора не было, а потому что не хотелось быть в другом месте.

Соня, примчавшаяся накануне, обняла меня с порога и тут же потащила в гостиную — наряжать ёлку.

— В прошлом году брат нарядил её сам, — рассказывала она, протягивая мне коробку с игрушками. — Представляешь? Чёрные шары и серебряные ленты. Ни одной цветной гирлянды. Выглядело так, будто тут не праздник, а траур.

— Я слышу, — донёсся голос Князя из кабинета.

— Ты должен это слышать! — крикнула Соня в ответ. — В этом году будет нормальная ёлка!

Нормальная ёлка означала полный хаос: стеклянные шары всех цветов, золотую мишуру, гирлянду, которая мигала слишком быстро, и звезду на макушке, которую Соня водрузила сама, встав на цыпочки. Князь появился в дверях гостиной, когда мы уже заканчивали. С минуту он молча разглядывал результат, а потом изрёк:

— Похоже на взрыв на фабрике игрушек.

— Это комплимент? — уточнила я.

— Это диагноз.

Но в его глазах мелькало что-то тёплое, почти мальчишеское, и я знала, что ему нравится. Может, даже больше, чем чёрные шары и серебряные ленты.

Перед полуночью Марина Петровна накрыла стол в малой гостиной — не в парадной столовой, а именно там, где мы обычно