После развода. Ненужная любовь - Катя Истомина

Ха!

— А больше ничего не надо? — хрипло и неестественно спокойно начинаю. — Может быть, еще помочь ей с беременностью, раз уж я такой опытный специалист? Или с родами? Или, я не знаю, может, мне теперь и твоего сына воспитывать, пока ты на работе? Няню ему найти? Коляску самую лучшую выбрать? Это тоже входит в твой «идеальный сценарий», о великий режиссер?

Он морщится, наконец-то проявляя что-то, кроме холодной, отстраненной надменности. Его раздражает мой сарказм, моя попытка выбить его из этой роли всевластного диктатора.

— С этим мы справимся самостоятельно. От тебя требуется только одно, адекватное, взрослое поведение и разумное принятие сложившейся ситуации. Большего я не прошу.

Я медленно, с невероятным усилием качаю головой, глядя на этого абсолютно незнакомого человека в теле моего мужа.

— Это похоже на самый дрянной, пошлый и безумный театр абсурда. Я не приду на твою дурацкую, унизительную вечеринку. И девочек туда не приведу. И уж тем более не буду улыбаться и любезничать с твоей… с ней. И делать вид, что у нас в семье все просто замечательно и я счастлива за вас.

он теряет последние остатки мнимого спокойствия. Взгляд становится тяжелым, острым, предупреждающим. Но разве меня это сейчас остановит? Нет.

— Надя, если ты сейчас же не возьмешь себя в руки, не успокоишься и не начнешь вести себя как разумный человек, я буду вынужден принять крайние меры. Ты сама не оставляешь мне другого выбора.

Крайние меры?

Он говорит это так, будто я непокорная сотрудница, а не женщина, у которой на глазах только что разрушили всю жизнь, становится той последней каплей, что переполняет чашу.

Что-то внутри меня рвется. Разум окончательно отключается.

Я больше не думаю, не анализирую, не взвешиваю последствия.

Я просто срываюсь с места и с животным криком бросаюсь на него.

— Сволочь! Какая ты сволочь! — кричу, не узнавая собственный голос.

Кулаки сами бьют куда попало. по плечам, по груди, по животу. Я не чувствую боли, только дикое, слепое, всепоглощающее желание причинить ему боль, заставить его почувствовать хотя бы миллионную долю той агонии, что терзает меня изнутри.

Он не пытается уклониться или поймать мои руки.

Он просто резко перехватывает меня, разворачивает к себе спиной не знаю, как, и хватает сзади за шею, но не чтобы задушить, а чтобы контролировать и обездвижить.

— Ну все, ты сама напросилась, Надя.

Надя

С бессильной яростью бьют его по спине, плечам, всему, по всему до чего могу дотянуться. Я уже не соображаю, не контролирую себя, кричу что-то бессвязное, полное животной ненависти и невыносимой боли. Каждый удар отдается болью в руках, но он гора, которая даже не шелохнулась, не дрогнула от моих жалких попыток причинить ему боль.

Его молчаливая неподвижность сводит с ума сильнее любых слов.

— Ну все, сама напросилась, Надя. Предупреждал же, истерик не потерплю, — все же после очередного удара начинает говорить.

Он не кричит. Он просто констатирует факт. Одной сильной рукой он с легкостью ловит мои запястья, сжимает так, что кости ноют от боли, а второй резко и грубо разворачивает меня. Я оказываюсь спиной к нему, а его железная рука обвивает мою шею, не давая воздуха, не душа, а просто фиксируя меня в унизительной позе.

— Отпусти меня! Руки убери, слышишь! — хриплю, пытаясь вырваться, но он легко тащит меня волоком из кухни, как мешок с мусором.

— Заткнись и иди. Не усложняй.

Я отчаянно упираюсь каблуками в пол, пытаясь найти хоть какую-то опору, но он сильнее. Намного сильнее. Его сила сейчас кажется мне чудовищной, нечеловеческой. Мы проходим коридор, мимо семейных фотографий, которые теперь кажутся злой насмешкой, и он ногой, с размаху, толкает дверь ванной.

От резкого движения она с грохотом бьется о стену, и звук отдается в моей душе предчувствием чего-то ужасного.

— Самир, опомнись! Что ты творишь? Прекрати это немедленно! Это уже переходит все границы!

Он не отвечает. Его молчание, самое страшное из всего, что происходит. Он просто затаскивает меня в душевую кабину, все так же держа сзади в своем железном захвате. Я отчаянно бьюсь, пытаюсь ударить его локтем в живот, но все впустую.

Раздается знакомый скрежет металла, и на нас обрушивается поток ледяной, просто ледяной воды. Вернее, на меня и его руку.

Я верещу от шока, неожиданности и животного ужаса. Ледяные иглы впиваются в кожу, пронизывают насквозь тонкую ткань моего домашнего платья, мгновенно промокающего и прилипающего к телу. Холод заставляет содрогнуться, все тело сковывает. Это не просто холодно, это больно.

— Выключи! Выключи воду! — я кричу, пытаясь вывернуться, но он держит меня мертвой хваткой, и я чувствую тепло его тела, которое больше не для меня. — Мне холодно, Самир! Ты совсем спятил? Это пытка какая-то! Выключи!

Вода льется на лицо, заливает глаза, нос, рот, я захлебываюсь, мне нечем дышать. Я дрожу, как в лихорадке, зубы сами собой выбивают судорожную, беспощадную дробь. Сквозь шум воды я слышу его ровное дыхание, а может это самообман.

— Как успокоишься, отпущу. Ни секундой раньше. Постоишь под холодным душем, пока не придешь в себя. Пока не поймешь, что истерика и эти дикие выходки ни к чему, кроме этого, не приведут.

— Да я в себе! Это ты не в своем уме! — пытаюсь крикнуть, но из горла вырывается лишь сдавленный хрип. Слезы смешиваются с ледяной водой на моем лице. — Отпусти меня, пожалуйста! Я все поняла.

Я ненавижу его. В этот момент я ненавижу его всей душой, каждой клеточкой своего промерзшего, униженного тела.

За что? За что он так со мной? За что он ломает меня, унижает, применяет силу, которую я всегда считала его защитой, а не угрозой?

Я не думала, что он способен на такое. Это та самая последняя черта, за которую нельзя было заходить. Та, что одним движением перечеркивает все. Все двадцать лет. Все хорошие, светлые воспоминания, которые сейчас кажутся фальшивыми.

Силу нельзя прощать. Никогда. Это все рушится сейчас, под ледяными струями в нашей собственной ванной.

Вода леденит все сильнее, проникая внутрь, к самым костям. Я уже не кричу. У меня не остается на это сил. Я просто стою, бесконечно дрожа, мелко и часто, судорожно прижимая руки к груди, пытаясь сохранить хотя бы крупицу тепла, но это абсолютно бесполезно.

Пальцы побелели и онемели, губы, наверное, синие. Зубы выбивают дробь, которую я уже не могу контролировать. Я чувствую его взгляд на себе, оценивающий, жгучий. И он, наконец, выключает