Сердце и надежда - Александра Бэнкс

— Вы уверены? — изображаю наивность, нежно поглаживая больную руку, но при этом ухмыляюсь.

Рыжая шлёпает меня по плечу и смеётся.

— Не притворяйся. Мы всё знаем о твоей репутации. Мы здесь именно ради этого — чтобы переспать с великим Ридом Роулинсом.

И вот так, моментально, у меня всё падает, как дохлая селёдка.

Они охотятся за мной.

Сдерживая стон, который уже рвётся наружу, я говорю:

— Так, мне рано вставать завтра, дамы. Если вы не против... — развожу руки в стороны, ладонями вверх.

Брюнетка встаёт с колен, на лице — недоумение.

— Дамы?

Одно дело — иметь репутацию. Но совсем другое — когда за тобой гоняются именно из-за неё. Кто вообще добровольно хочет переспать с бабником? Кажется, именно так Хаддо меня и называет. Вот кому стоит сбагрить этих двух охотниц на член — так это моему старшему брату.

А я? Я лучше сам себе дверь открою.

Я выхожу из бара на тихий тротуар в центре Грейт-Фоллс. Улица подсвечена старинными фонарями. Несколько человек прохаживаются туда-сюда, как для пятницы — не густо. Витрины светятся, одно кафе всё ещё работает. Мой пикап стоит в квартале отсюда. С двумя банками пива на борту я вполне могу доехать обратно на ранчо, за Льюистоном.

Я слышу цокот каблуков ещё до того, как вижу её: блондинка с опущенной головой, в свете экрана телефона сверкают карие глаза. Её плечо задевает моё. Она бросает короткое извинение, взмахнув ухоженной рукой, но не отрывает взгляда от экрана.

Она меня даже не заметила.

Но я всё равно стою и смотрю ей вслед. Волны светлых волос подпрыгивают на плечах, бёдра качаются с каждым уверенным шагом. И всё это — на самых нелепых красных шпильках, что я когда-либо видел. Костюм сидит безупречно, подчёркивая фигуру, плотно охватывая талию. Эта женщина явно не отсюда. Ей не место в такой глуши.

Через секунду до меня доходит аромат её духов. Что-то в груди неприятно сжимается.

Клубника.

Что-то шевелится в заднем кармане. Гудение телефона постепенно становится ощутимым.

Блядь.

Достаю его.

Хадсон.

Не вздумай нажраться сегодня, Рид. Забор ждёт тебя, младшенький. Ровно на рассвете!!!

Угу. Есть только одна вещь хуже ранних подъёмов — это ранние подъёмы ради чёртовых фермерских обязанностей, которые я терпеть не могу. А забор — вообще на вершине моего списка ненависти. По правде говоря, помимо того, чтобы сидеть верхом, в ранчо-делах меня мало что радует. Горы и поля быстро надоедают. Я больше человек по людям. Может, однажды уеду куда-то и увижу мир.

Цокот каблуков возвращается. Всё так же уткнувшись в экран, она проходит мимо меня. Я открываю рот, чтобы спросить, не заблудилась ли она. И... ничего.

Ни слова.

Вот чёрт.

Опустив голову, перехожу улицу и направляюсь к пикапу, засунув руки в задние карманы джинс Wrangler. Оглядываюсь, когда она сворачивает на улицу, где стоит Heritage Inn, и исчезает внутри огромного старинного здания.

Провожу рукой по взъерошенным волосам, потом — по трёхдневной щетине, о которой не задумывался до этого самого момента. Усаживаюсь в свой чёрный F-250, мягкое сиденье из наппы (*Наппа — это мягкая, эластичная кожа высокого качества (чаще всего телячья), используемая для пошива одежды, обуви и обивки мебели.) уютно обнимает задницу. Захлопываю дверь и опускаю лоб на руль.

В голове всё по кругу: светлые волосы, карие глаза, её шаг. Я глубоко вдыхаю и закрываю глаза. Этот проклятый запах. Он способен свести с ума даже проповедника. Смотрю на здание Heritage Inn, пока завожу двигатель. Рёв восьми цилиндров возвращает меня в реальность. Единственное, что я люблю сильнее семьи и случайного секса на заднем сиденье, — это моя тачка.

F-250, дизельный V8 Power Stroke 6.7 литра. Чёрные магниевые диски, двойной спортивный выхлоп, салон из чёрной кожи наппа. Урчит даже на холостых. Тянет, как шестнадцатилетний жеребец. Ревёт, как зверь, когда выезжаешь на шоссе.

Я отпускаю тормоз и качусь к первому светофору, оглядываясь назад по улице.

Никакой шикарной блондинки. И, наверное, к лучшему. Девушке вроде неё в этом городе с кучей простых, горячих мужиков не выжить и двух минут.

Свет загорается зелёным, и я жму в пол. Улица дрожит от гула, шины оставляют на асфальте чёрные следы. Улыбка расползается по лицу. Вот оно. Почти так же хорошо, как то, что я хотел получить изначально.

Час с хвостиком и я уже подъезжаю к Ранчо Роузвуд. И всё это время в моей голове — женщина в красных каблуках. Представляю, как она поднимает взгляд на меня. Как я не теряю дар речи в самый неудобный момент. Говорю «привет», и она говорит «привет» в ответ.

Нет. Всё. Это уже слишком.

Дорогой дневник, блядь.

Хотя... блондинка только в этих самых каблуках...

Или каблуки — у неё над головой...

Бля.

Мне придётся остановиться, если не перестану думать об этом прямо сейчас.

Когда знакомые огни дома появляются вдали, в конце длинной грунтовки, по которой я езжу уже двадцать восемь лет своей жизни, я зеваю. Кровать сейчас звучит как лучшее место на планете. В 12:15 я загоняю машину в сарай и глушу двигатель. Если повезёт — мама уже спит.

Хадсон — тоже.

На отца можно не переживать: он спит, как мёртвый. Мне на руку. Мак снова в отъезде с гастролями. Без него сложно. Мы с детства были не разлей вода. Хаддо всегда пытался быть копией старика. А Лоусон сразу после выпуска свалил в город учиться.

Умный.

Прохожу через белые ворота во двор. На другом конце веранды рычит Чарли — шавка Хадсона.

— Тихо, гремлин недоделанный, — бурчу я.

Он вскидывает голову и заливается лаем.

Блядь.

Я тихо пробираюсь внутрь, и запах маминой стряпни тут же ударяет в нос. В духовке, всё ещё светящейся, под фольгой ждёт тарелка. Чёрт, внезапно я понимаю, насколько голоден. Открываю дверцу и тянусь к еде — она обжигает ладонь, я чертыхаюсь сквозь зубы и хватаю полотенце.

— Рано ты сегодня, сынок, — раздаётся голос мамы с конца коридора. Она стоит, прислонившись к косяку, в уютном халате, крепко завязанном на талии. Её светло-русые волосы заплетены в косу, зелёные глаза, такие же, как у меня, смотрят с теплом и добротой. Мне двадцать восемь, а я до сих пор её «мальчик». С одной стороны, мило. С другой — напоминание, как далеко мне ещё до взрослой жизни.

— В городе тихо. Это Хаддо надо было ехать — такой движ по его