Бывшие. Два часа до полуночи - Анна Гром

— Это было так важно для тебя? — вырывается у меня, и я тут же жалею о своей прямолинейности.

— Не каждый день находишь человека, который бы тебя понимал. — В его ответе не было ни тени лести, только голая, обезоруживающая искренность. И я почувствовала, как эта искренность пробивает еще одну брешь в моей броне. Мне очень хочется ему поверить.

— Тебе очень повезло, что я тебя не заблокировала. — Я попыталась отшутиться, чтобы скрыть внезапно нахлынувшее смущение. Мое сердце забилось быстрее. Он тихо рассмеялся, и этот звук был низким, приятным.

— Да. Это точно.

— И очень странно. На самом деле, я никогда ни с кем не знакомилась в соцсетях. Я и захожу туда редко.

— Но в этот самый вечер ты всё-таки зашла. Наверное, это было предопределено свыше. — В его голосе звучит нотка мистической уверенности, фатализма, которая заставляет меня вздрогнуть.

— Что именно?

— То, что мы должны были познакомиться.

— Я вообще давно ни с кем не знакомилась, если не считать врачей и ритуальных агентов. — Горькая усмешка трогает мои губы, и я чувсвую, как на мгновение тяжесть последних месяцев снова наваливается на меня.

— Как ты сейчас? — Его голос становится мягче, в нем звучит искреннее сочувствие.

— Пока не понимаю. Я была замужем десять лет. Почти всю свою сознательную жизнь. У меня были родители. А сейчас я осталась одна. Я не понимаю, как жить эту жизнь. А ты? Как ты?

Он откидывается на спинку стула, его взгляд уходит куда-то в сторону, словно он заглядывал в свою собственную бездну, полную невысказанной боли. Я невольно оцениваю его мощную фигуру, его высокий рост. Он по сравнению со мной большой, крупный, ширококостный, и это ощущение его силы и масштаба вдруг отчетливо отзывается во мне горячим томлением в чашечках бюстгальтера. Нет, Ида, это уже никуда не годится! Строго одёргиваю я себя, пытаясь унять внезапно вспыхнувшее желание.

— Я? Никак. Просто живу, без вкуса. Знаешь, как при короне, вкус и обоняние потеряны. Я много работаю — строю дома. Каждый день где-то возводится новый этаж. У меня есть обязательства и ответственность перед подрядчиками, сотрудниками, конечными покупателями. Если бы не это, смысла вставать по утрам не осталось бы. — В его словах слышится усталость, но и стальная воля, которая не позволяет ему сломаться.

— Хорошо, когда в жизни есть своё любимое дело. — Я киваю, чувствуя, как его откровенность вызывает во мне ответную волну доверия. Кофе безнадёжно остывает в моих руках, я кручу чашку в ладонях и думаю, что без семьи я, собственно, никто.

Детей у нас с Валерой так и не получилось. Сначала Валера был не готов, слишком молодыми мы были, надо было вставать на ноги — Валера не хотел ходить под папиным покровительством всю жизнь. Потом захотели пожить для себя, мир посмотреть. А после папа заболел. Сейчас не было ни одного человека, которому я была бы нужна. Не было ничего, в чём было бы важно моё присутствие. Если только папин бизнес, который Валера хочет у меня выкупить.

Может, Вера права, не стоит торопиться с передачей доли. Возможно, это единственное оставшееся, что ещё может удержать меня на плаву.

А, может, ещё эти тёмные глаза напротив?

— Ну а ты? Чем ты занимаешься? — Он возвращает взгляд ко мне, и в нем снова разжигается искра.

— Мне в наследство перешло имущество и часть бизнеса папы. Бизнес ведёт бывший муж, я планировала продать ему свою долю.

— Какую долю? Какое отношение твой бывший имеет к бизнесу твоего отца и твоему наследству? — Его голос становится жестче, в нем звучит нотка, которую я не могу расшифровать. Возможно, включилась его деловая хватка?

— Так было написано в завещании, папа и сам это говорил. Они начинали его вместе с отцом Валеры, моего мужа. Отца моего мужа, дяди Толи, давно нет в живых, но мой папа обещал ему, что его сын не останется ни с чем.

— Ты так говоришь — мой, моего — будто всё ещё замужем.

Он смотрит на меня, и в его глазах медленно проявляется что-то, от чего мое дыхание перехватывает. Что-то дикое, нервное, собственническое.

У него за этим бетонным фасадом такая буря эмоций.

Интересно, насколько сильные у него объятия?

Каков он, когда возбуждён?

— Мне кажется у тебя какая-то ревность. Не рановато?

— Может быть. — Его голос низкий, почти рычащий. Он подаётся вперед. Я вижу его так близко, что я могу рассмотреть каждую ресничку, каждую тень в глубине его глаз. — Ты очень красивая, Ида. Ты должна смотреть вперёд, а не сидеть в прошлом.

Его слова — одновременно комплимент, вызов и призыв. Они пронзают меня насквозь. Мое сердце бьётся, как птица в клетке. Я чувствую притяжение, почти физически ощущаю его желание прикоснуться ко мне. И с ужасом понимаю, что тоже хочу этого.

Его рука, запястье с дорогими часами, манжет чёрной рубашки, под которую убегает полоска смуглой кожи, покрытая тёмными волосками. Хочу ощутить его тепло.

— А ты? Ты смотришь вперёд? — Я бросаю ему вызов. Мой голос дрожит, но я не отвожу взгляда. Он улыбается, но теперь эта улыбка не тёплая и заботливая, она полна опасности.

Той самой, которую женщина ощущает всем своим существом рядом с мужчиной, объявившим на неё охоту.

— Сейчас я смотрю на тебя. — Он произносит это так, словно весь мир исчез, оставив только нас двоих. Его взгляд проникает в самую душу, ставит ожоги-клейма. Я чувствую, как под его напором тают последние остатки моей защиты. — Ты дашь мне свой номер, Ида?

Это был не вопрос, а утверждение, требование, которое заставляет меня забыть обо всем на свете. И я абсолютно точно знаю, что не смогу сказать «нет».

Я решаю заехать в дом родителей.

Решаюсь впервые после похорон мамы.

Хочу посмотреть, что можно забрать, что продать, а что оставить тем, кто сюда въедет, когда я всё-таки соберусь с силами, чтобы сдать этот дом.

Я всё ещё жила на третьей просеке, а мама с папой жили на первой — это был пригородный микрорайон на берегу Волги возле Загородного парка, считавшийся у нас местной самарской Рублёвкой. Ехать от меня до них на