В темном уголке сердца - Лисина Кони

— Джеймс? — она хмурится. — Что ты здесь делаешь?

Мне кажется, она знает. Не может быть, чтобы она не слышала, как я стучал и звал ее прошлой ночью, но сейчас мне все равно.

Она здесь. И я здесь. И я не позволю ей уйти.

— Мэдди. — мой голос хриплый и усталый, когда я поднимаюсь. — Прости меня. Вчера кое-что случилось, и у меня сломался телефон…

— У тебя опухла щека, — говорит она.

Наверное, это потому, что мозг слишком устал нормально работать, но как только до меня доходит, что с ее голосом что-то не так, я мгновенно прихожу в себя.

Нет, ее голос ровный. Безжизненный. И когда я смотрю на нее, по-настоящему смотрю, даже тусклый свет коридора не скрывает припухлость вокруг глаз и их покраснение.

И тут я замечаю рядом с ней небольшой чемодан на колесах, и сердце ухает куда-то вниз.

— Мэдди…

— Оставь это, — говорит она тем же ровным, но каким-то ледяным голосом. — Что бы ты ни собирался сказать, я не хочу этого слышать.

Я сглатываю ком в горле.

— Я не бросал тебя нарочно, Мэдди. Я бы никогда так не поступил. Я поехал к брату, и все вышло из-под контроля.

Когда она смотрит на мою опухшую щеку, мне кажется, она вздрагивает. Не уверен.

— Он пытался связаться со мной месяцами, и я… — к черту. — Мне нужно было поставить точку. Я не мог… я не мог стать мужчиной, которого ты заслуживаешь, пока не отпустил это. И я больше всего на свете хочу быть достойным тебя.

Какое-то время она молчит. Не издает ни звука. Как и я — боюсь спугнуть ее после этих слов.

Она закрывает глаза, глубоко дышит носом и говорит:

— Я уезжаю.

Мое сердце останавливается.

Нависающее присутствие ее чемодана не дает мне покоя. Она ведь не может уместить все свои вещи в такой маленький чемодан. Она не уезжает насовсем. Не может.

А почему нет, придурок? Из-за тебя? Ты подвел ее, оставил, нарушил обещание.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, и мой голос вдруг становится тише, а горло — суше.

Она не смотрит на меня, когда говорит:

— Я еду домой.

Домой.

Не сюда.

Не ко мне.

— Мне позвонила мама.

Я киваю, сам не понимая зачем.

— Хорошо.

Наверное, она чем-то расстроила ее. У них не самые лучшие отношения — может, она обещала приехать, а в последний момент отменила встречу. Может, ее это задело. Может, брат попросил ее вернуться домой.

Но у нее здесь работа. Даже две работы, которые она любит.

Она уезжает навсегда?

К черту все — я бы поехал за ней.

Я бы перевернул всю свою жизнь, если бы это значило построить новую — с ней.

После того как проходит целая вечность, наполненная тяжелым молчанием, Мэдди наконец смотрит на меня, и я вижу, какой вихрь чувств скрывается за ее глазами.

Она растеряна. Зла. Сломлена.

Потому что я причинил ей боль. И потому что это сделал еще кто-то.

Ты должен был беречь ее сердце. Защищать его.

— Мэдди… — начинаю я.

Но я не успеваю договорить, потому что с ее губ слетают последние слова, которые я ожидал услышать.

— Мой отец умер.

Мэдди

За эти годы люди уходили из моей жизни по самым разным причинам, но я никогда никого не теряла.

Странное это чувство — осознание того, что сколько бы времени ни прошло и куда бы ты ни уехала, есть люди, которых ты больше никогда не увидишь. Потому что они умерли.

Мой отец мертв. Мой отец мертв. Мой отец мертв.

Двадцать четыре часа после звонка мамы кажутся нереальными.

Я знаю, что добралась до аэропорта, потому что меня туда привезло такси, и знаю, что оказалась в Уорлингтоне, потому что у выхода меня ждал брат. Но на этом мои знания заканчиваются.

Мозг отключается, тело сдается, а сердце…

Я не думаю, что оно вообще еще работает.

Тихий стук в дверь моей детской спальни вырывает меня из состояния пустоты, в котором я провела последние несколько часов. Сообщения Джеймса так и висят непрочитанными, но я не могу заставить себя чувствовать из-за этого вину.

Джеймс: Ты благополучно добралась до Уорлингтона?

Джеймс: Просто хотел прислать тебе фото Шэдоу и Мист. Они передают привет.

Джеймс: Мне очень жаль, Мэдди. Прости, что тебе приходится через это проходить. Я рядом, если тебе понадобится что угодно.

Он не пришел в ресторан. Он сказал, что всегда будет рядом, а потом его не оказалось. Его причины, его объяснения… Сейчас они почти ничего не значат. Не тогда, когда я даже не чувствую собственного сердца.

Я, впрочем, и не ожидала, что он останется. Я справлюсь без него.

А вот хочу ли я этого?

Я не говорю ни слова, но брат все равно заходит в комнату и закрывает за собой дверь.

Меня это не волнует. Сейчас меня вообще ничего не волнует.

Сэмми не говорит. Он просто ложится рядом со мной поверх одеяла и берет мою руку в свою — татуированную, теплую.

Телефон снова подает сигнал. Я игнорирую его.

Брат сжимает мои пальцы.

Через пять минут, или, может быть, через пять часов, он спрашивает:

— Как ты себя чувствуешь?

— Пусто.

И на этом все.

Следующей дверь в мою спальню открывает Лайла. Как и ее отец, она ничего не говорит, просто подходит к нам. И когда моя племянница — этот маленький человечек, ради которого я без колебаний отдала бы жизнь, — обнимает меня за шею и прижимается щекой к моей, я ломаюсь.

Слезы льются, но в них нет имени моего отца.

Я плачу о человеке, которого хотела, которого мне было нужно, но которого я так и не получила.

Я плачу из-за Лайлы, у которой есть потрясающий отец, любящий ее больше жизни, и плачу потому, что никогда не хочу, чтобы она его потеряла.

А потом я плачу, потому что ненавижу плакать по отцу — по этому отвратительному человеку, который не заслуживает ни капли моей печали.

— Плакать — это нормально, Мэдси, — успокаивает меня Лайла, будто читает мои мысли. Учитывая, кто ее мама, я бы совсем не удивилась.

Я слышу, как брат целует ее в макушку.

— Дай мне немного поговорить с