Нино и ее реальность - Анна Аркадьевна Теплицкая

И мы выпили так, будто делали это не первый раз. И не в последний.

Вот вроде бы и моветон –  тосты в баре. Кто так делает? Какой век на дворе? Но здесь действительно собрались люди, для которых разговор важнее еды. Начнет один говорить об истинной радости, потом стремительно подведет нас к неожиданному выводу, который заставит всех остановиться и задуматься: «Знаете, я всегда думал, что радость –  это когда все получилось: работа, любовь, деньги, семья. Но потом умер мой отец, и я впервые по-настоящему смеялся на похоронах, потому что кто-то вспомнил, как папа прятал в огороде деньги в банке из-под кофе и каждый день забывал, где именно. Мы смеялись до слез, и я понял: радость –  это когда ты перестаешь злиться на то, как все получилось».

Наступает тишина: короткая, почти сакральная. Грузины не боятся тишины после слов. Они ее обживают, как заброшенный дом, в котором пока нет света, но уже есть тепло. У нас бы такую паузу заполнили шуткой или сменили тему. Здесь ждут, потому что у настоящего тоста должен быть последний вдох. А затем его подхватит тот, в ком отозвалось, присоединит свой голос к прозвучавшим словам: как инструмент вступает в уже звучащую партитуру: сменит ритм, сгустит гармонию, направит речь в другую тональность, расширит, замедлит, иногда очистит до тишины и передаст следующему. Тост завьется и наполнится многоголосьем.

Нам же, людям немузыкальным, несведущим, лишенным дара слова, остается только ловить взгляды друг друга, кивать, смиренно улыбаясь, погружаясь то в одну, то в другую мелодию –  исповедь, возникшую между губами и бокалом, и ловить ту самую паузу, в которую можно наконец подлить себе еще вина.

Спустя три часа мы вышли из бара. Ираклий тактично увел Мариам вперед, а мы с Сандро неторопливо шли следом. Шли уже не задворками, а по широкому проспекту, который, несмотря на позднее время, оказался шумным.

– А ты чего сбежала, Нинелла? –  Сандро перекрикивал гул разномастных голосов.

– С чего ты решил, что мне нужно сбегать? –  небрежно ответила я, а потом засыпала его встречными вопросами. Он, должно быть, сразу меня раскусил, потому что посмотрел с усмешкой, и за те полгода, что мы провели, не отрываясь друг от друга, ни разу не повторил своего вопроса. Сандро свернул и пошел узкими улочками, хаотично выбирая те проходы, куда я бы ни за что не сунулась.

– Никогда не думал, Нинелла, что взрослая женщина может пить побольше меня.

Меня кольнуло это его «взрослая женщина», и я среагировала как умею:

– А ты вообще думал хоть раз?

– Сейчас, например, думаю –  зря ли ты так близко стоишь?

Я расхохоталась:

– Детский подкат. Ты просто маленький!

– Маленький? Я выше тебя на голову. Это как, маленький, скажи мне?

– Мальчишки тоже бывают высокими.

Сандро наклонился, и наши носы почти соприкоснулись:

– Ты, похоже, будешь любить смотреть на меня снизу вверх, вот так…

Он засмеялся коротко и хрипло, а через секунду притянул меня за талию и коснулся губ. Он сделал это обалденно –  о, похоже он профи. Как предсказуемо и от этого еще более поэтично.

Меня охватило желание позвонить Ие и сказать: «Знаешь, какого парня я тут встретила?! Он будет не просто моим любовником, а станет символом возвращения на родину! Ты рада за меня?!» Я представила, как она задирает подбородок и говорит так, как будто ей все равно: «Гмэрто чэмо[19], Лат’ираки[20], тебе почти тридцать пять, а ты снова влюбилась в бармена!» Тут бы я засмеялась, потому что Ия, как всегда, права. Жаль, что я упустила эту возможность, было бы странно звонить спустя столько времени.

– Смотри, какая красота, да? Тебе город нравится?

– Декоративная Европа, –  с умным видом сказала я, не особо думая над тем, что могу задеть чье-то достоинство.

– Может, со стороны так и есть, –  ничуть не смутился Сандро.

Дальше он рассказывал: родился и вырос в столице, но ему тут скучно. Ездит в Батуми, но ему там грязно.

– Скучно? Я думала, что Тбилиси –  город радости и веселья.

– Было так, только очень давно было… Я помню, как пах Тбилиси в моем детстве, –  он прищурился и запрокинул голову. –  Дымом, хинкали, соседским виноградом, чужими песнями, а сейчас что? Сейчас я чувствую только запах резины и разогретую злобу.

– Поэтично, –  хмыкнула я. –  Ты называешь это революцией, но где кровь?

– Кровь? Она везде, просто… Мы просто больше не льем ее наружу. Мы, кстати, пришли, –  объявил он.

Незнакомый дом и незнакомая улица пустили корни в пропитанном нищетой старом квартале. В Питере, подумала я, люди, живущие в таких домах, при первой же возможности переезжают в новый район.

– Я не тут живу.

– Сегодняшнюю ночь будешь жить здесь.

От неожиданно грубого приказа я ощутила слабость в ногах и давление внизу живота. Я подумала, что могу уйти. Сказать: «Спокойной ночи, Сандро», может, чмокнуть его в щеку, развернуться, пройти вниз по улице, сесть в такси. Только зачем? Я ведь уже зашла слишком далеко и знала, что выбрала себе наконец тут мужчину, возможно, чересчур самоуверенного, но однозначно стоящего. Я решила поддаться Сандро сразу, без предварительных ухаживаний, и, кивнув, с несвойственной мне робостью взяла его за руку.

Квартира была маленькой (досталась ему от бабушки по папиной линии, ее звали Стелла, она умерла семнадцать лет назад. Сандро очень страдал): в ней небольшая кухня и две спальни. Он завел меня в комнату с балконом и окном. Огромная софа, развалившаяся на полу, босые стены, запах сладкого кофе, табака и одинокого мужчины. Обстановка мне не понравилась: прежде я встречалась только с очень состоятельными мужчинами. Ну что ж, Нино, ты сама хотела другой жизни.

– Почему у самого красивого парня… как там… «Квами Керло» нет девушки?

– Мне нравятся женщины.

– Хорошо, почему женщины нет?

Он пожал плечами:

– Не знаю, я им не интересен.

Он снял рубашку почти сразу – не как вызов, а как жест нормальности, и выяснилось, что на левой руке от запястья до плеча у него вытатуирован огромный пес в ошейнике, на котором не хватало одного звена цепи. Как будто он только что сорвался. Под лапами шли нестройные буквы.

– Что там написано?

– Вот выучишь язык, тогда и почитаешь.

Я распахнула глаза и тоже разделась, не раздеваясь: просто стянула