В темном уголке сердца - Лисина Кони

— А если я скажу, что предпочла бы сесть и ничего не делать до конца сеанса? Вы бы позволили?

— Если вас это утешит, — начинаю я, скрещивая руки, пока она удерживает равновесие на одной ноге, — позже у нас будут упражнения сидя. Работать буду я, так что можете просто безучастно смотреть в стену, если захотите.

— За это я оставлю вам отзыв на пять звезд, — в ее голосе странным образом смешиваются усталость и поддразнивание. — Минута уже прошла?

Я смотрю на часы.

— Прошло десять секунд.

Тихий стон срывается с ее губ, но больше она ничего не говорит. Между нами повисает тишина, и хотя во время сеансов я никогда не бываю разговорчивым, сегодня мне хочется, чтобы она сказала хоть что-то. Мысль, тревогу — что угодно.

Что за черт я несу?

— Теперь меняем ногу, — говорю я, когда минута заканчивается.

Когда она смотрит на меня, на лице написана неуверенность.

— Это травмированный голеностоп.

— Я в курсе. — Мой голос — холодная, жесткая маска. — Одна минута.

Я вижу, что ей это не нравится, но она не спорит. Она боится снова себе навредить — это легко читается, но я не зря сказал, что с ней ничего не случится, пока я рядом. Забота о ее физическом состоянии — моя работа. И я, черт возьми, хорошо ее делаю.

Проходит двадцать секунд, потом тридцать, и я не свожу взгляда с ее стопы. Она немного качается, но держится за стену перед собой, так что я не переживаю, пока—

— Черт, черт, черт, — шипит она, теряя равновесие на подставке.

Я мгновенно хватаю ее за бедра, и сердце на долю секунды замирает. Ее тело прижимается к моему, мой рот оказывается в нескольких сантиметрах от ее уха, когда я бормочу:

— Я держу.

Тепло ее кожи проступает сквозь плотную футболку, заставляя ладони покалывать. Я отстраняюсь, как только она снова уверенно стоит на подставке, и облегчение накрывает меня вместе с потерей контакта.

— Спасибо. — Она говорит сбивчиво, щеки пылают, ладонь прижата к груди. Глубоко вдохнув, она качает головой и снова упирается руками в стену. — Этого бы не случилось, если бы вы позволили мне сесть и смотреть в стену. Вы в курсе?

Я издаю неопределенный звук где-то в горле, сдерживая смешок.

— Давайте еще минуту на другой ноге.

— Вы серьезно?

Я приподнимаю бровь.

— Я позволил вам навредить себе?

В ответ — лишь усталый вздох. Я тоже больше ничего не говорю. Остаток сеанса проходит без происшествий, в основном в тишине. Она позволяет мне направлять ее стопу, говорит, когда больно или сводит, и сдерживает обещание безучастно смотреть в стену, пока я работаю.

Мне совсем не нравится пустота, которую я вижу в ее глазах. Совсем.

Когда после долгой смены я возвращаюсь домой, кормлю Шэдоу и Миста и снова спускаюсь в тренажерный зал, уже во второй раз за день, мышцы стонут от протеста. Но у меня нет другого выхода.

Тренироваться до полного изнеможения.

Пока эта странная, колючая нервозность внутри не исчезнет.

Мэдди

Сэмми уезжает в конце недели, и не потому, что ему так хочется. Мне приходится его выпроваживать — вроде как.

Для меня значит очень много то, что он так долго оставался со мной, ухаживал за мной и ни разу не пожаловался ни на мою крошечную студию размером с коробку из-под обуви, ни на то, как неудобно ему спалось на моем раскладном диване. Он готовил, ходил за покупками, убирался и при этом все время улыбался и каждые пять секунд спрашивал, все ли со мной в порядке.

Но двух недель достаточно. У него есть жена и дочь, к которым нужно возвращаться, не говоря уже обо всех пропущенных записях в тату-салоне, которые теперь надо наверстывать. Мой дядя Трэй — он мне не родной дядя, а лучший друг Сэмми — прекрасно справляется с Inkjection в одиночку, но мой брат — хозяин. Он должен быть на месте.

Как сказала бы она:

— Ты не имеешь права удерживать брата. Это несправедливо, и ты уже взрослая.

Сколько бы времени ни прошло, я не могу выкинуть ее голос из головы. Он всегда рядом, шепчет на задворках сознания обо всем, что я делаю неправильно — для себя, для брата, для Грейс, для Лилы и даже для мамы.

Именно из-за ее слов, из-за этого напоминания, которое до сих пор жжет, прощаться становится чуть легче.

Он крепко обнимает меня у двери моей квартиры.

— Мы приедем к тебе, как только сможем.

Он имеет в виду Грейс и Лилу, которых я не видела с выпуска — уже больше месяца.

— Звони, если тебе что-нибудь понадобится или если что-то случится.

— Обязательно.

Я не позвоню. Ничего не случится, и я не хочу, чтобы он снова бросал все ради меня, когда я теперь могу справляться сама. Ну, почти.

— С лодыжкой уже намного лучше.

Это правда. До полного выздоровления еще далеко, но реабилитация пока идет хорошо. Не знаю, какой черной магией пользуется доктор Симмонс, но она работает. Вчера мы делали упражнения на гибкость, и хотя до сих пор странно позволять постороннему человеку так направлять мое тело, к его прикосновениям я уже привыкла.

Но вслух я этого никогда не скажу. Ни за что на свете и уж точно не скажу, если хочу сохранить брату рассудок.

— Все равно старайся как можно больше отдыхать.

Когда Сэмми отстраняется и смотрит мне в глаза, на его лице читаются тревога и усталость.

— Я люблю тебя, принцесса. Пожалуйста, звони мне или Грейс, если что-то случится.

— Со мной все будет хорошо, и мы скоро увидимся. Не переживай за меня.

Он взъерошивает мне волосы и задерживается, прижимаясь губами к моему лбу.

— Это невозможно.

У меня вырывается смешок — редкость в последнее время. Я уже почти забыла, как звучит мой собственный смех.

— Ты такой папаша.

— Я и есть папаша. Это что, оскорбление?

— Для тебя — да, — дразню я.

Странное чувство, будто я предаю саму себя, испытывая радость, когда мое будущее пошло под откос. Но в то же время кажется правильным, что именно брат заставляет этот огонек в конце тоннеля снова замерцать, пусть всего на одну секунду.

— Я люблю тебя, Сэмми. Езжай аккуратно.

Я снова обнимаю его, вдыхая знакомый запах, который где бы я ни была всегда возвращает меня