Лето. Ласточка. Любовь. Мои три Л. - Кира Русова

— Так ведь нам же это...В следующем году поступать. — удивлённо почесал макушку Егор.

— Ну есть же ещё зимняя смена! — рассмеялась Алиса Степановна. — Во всяком случае, не знаю как Олег Алексеевич, а я планирую этой зимой быть! Приезжайте, правда. — с этими словами вожатая поставила свечу на стул, встала и раскинула руки для объятий.

Все подскочили и кинулись к ней, даже наша Аня. А мы с Маринкой переглянулись и, поколебавшись всё-таки тоже присоединились к этим масштабным обнимашкам.

Спустя два часа мы уже сидели на своих кроватях, с грустью провожая глазами комнату. Кто бы мог подумать, что ещё недавно эти стены, казавшиеся такими чужими, теперь словно старые добрые знакомые. Сколько эмоций здесь было пережито! Сколько здесь мы болтали ночами, смеялись или сплетничали, строили планы или мечтали.

— Вы только пишите мне! — всхлипнула Аня, когда мы в очередной раз обнялись. — Я уже не смогу заснуть без Улькиного сопения по ночам.

— Эй! Ничего я не соплю! — возмутилась та, и мы грустно рассмеялись.

— Ты наш маленький трактарочек. Дыр-дыр-дыр. — ущипнув Улю за бока, рассмеялась Маринка.

— Да ну вас! — явно не желая мириться с действительность, отнекивалась Уля.

— Ладно, Улька! Не обижайся! — и Соболева примирительно обняла её.

Выходя из комнаты, я бросила ещё один прощальный взгляд на свою кровать и со щемящим сердцем вышла, прикрывая за собой дверь. И ещё на несколько секунд замерла, в надежде, что в конце коридора откроется дверь и из-за неё покажется Марк, и пойдёт мне на встречу своей беззаботной походкой.

Тут дверь его комнаты распахнулась и я, с замиранием сердца уставилась на выходящего из неё Дениса. Тот мне помахал и я, махнув рукой в ответ, стала спускаться вниз по лестнице.

Обратно все мы поехали на электричке. Папа работает, поэтому не смог нас с Соболевой забрать. Всем отрядом мы забрались в один вагон и разбрелись по группам.

Денис достал гитару и пел: «Ведь у любви у нашей села — батарейка», а мы все подпевали со своих мест. Люди, зашедшие в наш вагон, поспешно удалялись, возмущаясь такой шумной компании. За окном мелькали деревья, а мне больше всего сейчас хотелось, чтобы у наших чувств со Сладковым «батарейка» оказалась — перезаряжаемым «аккумулятором».

Марк так и не объявился. Он не написал, не позвонил и даже не передал никакого сообщения через своих друзей. Я уезжала из лагеря, оставляя позади всё то, что там было. В городе меня ждёт совсем другая жизнь, и в ней больше не будет этих смеющихся карих глаз.

Я посмотрела на своё отражение. Мой размытый образ сливался с зеленью деревьев и берёз, так сильно мне напомнивших те самые березы у входа в наш корпус, под которыми мы стояли в первый вечер знакомства с Марком. А ведь я могла поцеловать его прямо тогда сразу, не побоявшись и поверив ему, но в моей голове тогда был другой. Теперь уже ничего невозможно исправить.

Я посмотрела в свои голубые глаза, отражающиеся в окне, в которых словно таилась надежда, что ещё всё может быть хорошо, хотя я прекрасно понимала, что это конец. И почему я раньше не замечала, насколько красивые у меня глаза? Нет, я точно возвращаюсь другая.

Я обернулась, увидев, как Ася селя рядом с Денисом и подпевает ему. Затем перевела взгляд на Маринку, которая сидела напротив и читала мою книгу, а не пыталась строить глазки мальчикам. На Вову, который ехал, держа за руку Ирочку и они о чём-то перешёптывались. Вечно серьёзный Вова рядом с Ирой был совсем другим — более улыбчивым и даже общительным. На Климова, который дремал, откинувшись на боковую стенку сиденья, а не усаживал себе на коленки девочек, раздавая комплименты направо и налево. На Крис, которая сидела, молчаливо смотря в окно. Мне показалось, что её что-то беспокоило. Хотя может она просто, как и мы все, переживает что эта часть жизни осталась позади. На Аню, которая подпевала Асе, сидя рядом с Ксю. На Улю, в руках которой сейчас не было учебника, потому что Тима, мальчик которого мы с Маринкой вовсе не замечали все эти дни, из комнаты Егора, сейчас настраивал Уле какое-то приложение для изучения английского с носителем языка, а она, делая вид что совершенно не понимает, переспрашивала всё по нескольку раз. Тогда Тима придвинулся к Уле ближе и начал свои объяснения заново.

Нет, не только я — мы все здесь стали другими.

Спасибо тебе «Ласточкино гнездо» и прощай!

Эх... Лето... Ну что ж ты такое короткое...

Месяц на даче тянулся словно три, а с повреждённой рукой и за все четыре. Мы с ба каждый день трудились в огороде — то снимали колорадских жуков с картошки, то пололи грядки. Возились с удобрением, от которого у меня был знатный рвотный рефлекс, в отличие от бабули, которая, казалось, вообще не ощущает этих испарений. Вторая часть лета выдалась по-Питерски холодной. Небо часто было затянуто дождевыми облаками, и порой дожди заряжали по несколько дней. Что, конечно, не шло на пользу урожаю, с которым мы столько возились — плодов было мало — кривых и недоспелых. В общем печальное зрелище. Ягоды в этом году тоже выдались особенно кислыми, будто им не хватило солнышка, чтоб напитаться сладостью. Я их понимал как никто другой. Мне тоже не хватало света, подпитывающего меня вкусом к каждому дню. Такому, чтоб ночью было не уснуть из-за переполняющих чувств, а утром хотелось первым делом схватить мобильник и строчить сообщение: «Доброе утро, Солнышко».

Конечно в деревне были девчонки несколько городских, которые провели все каникулы, не поднимая лиц от телефонов, и несколько местных с которыми лучше было не связываться. Вот как раз из-за одной местной я и повредил свою руку, при чём, к сожалению, левую. С учетом того, что я левша это было мучительно неудобно.

В соседней деревне по выходным устраивали дискотеки, и мой друг Тоха, который как раз был из местных, конечно же постоянно меня туда зазывал. Я сомневался, что дискотека в здании, напоминающем большой сарай, может быть хорошей идеей, но Тоха уверял, что здесь «лучшие