Античная наука в социальном и культурном измерении - Леонид Яковлевич Жмудь

Во многом платоник Койре был антиподом Сартона, проявлявшего «большой энтузиазм к Аристотелю и яростное презрение к Платону»78, и ему, как целеустремленному новатору, приходилось многое опровергать в предшествующей историографии науки. Главным его противником, естественно, стал позитивизм – «сын неудачи и отречения», как он окрестил его однажды, – ведь «вирусом позитивистской эпистемологии» оказалась заражена не только наука, но и ее историография79. Если Конт связывал наступление позитивной стадии в астрономии с Александрийской школой, а в физике – с Галилеем, то Койре, признавая позитивизм математической астрономии греков, считал эту традицию в высшей степени ретроградной, а Галилея – платоником. Тем самым он подвергал переоценке теорию другого своего знаменитого предшественника, Пьера Дюгема, физика, ставшего историком и философом науки. Принимая тезис позитивистов, что метафизика и религия находятся за границами науки, Дюгем пришел к выводу, что самое ценное в физической теории – это ее способность соответствовать данным наблюдения и давать точные предсказания, не претендуя на постижение физической реальности80. Когда, вслед за Контом, он обратился к историческим истокам своей концепции, называемой конвенционализмом или инструментализмом, то также нашел их в античности – здесь, как считают многие, можно найти если не всё, то почти всё.

Начиная с Евдокса греческая математическая астрономия занималась поиском такой комбинации равномерных круговых движений, которая объясняла бы видимое нерегулярное движение планет по небосводу; этот принцип был назван «спасением явлений». Качественную модель Евдокса сменила количественная модель Гиппарха, способная давать точные предсказания о положении светил; ее, в свою очередь, усовершенствовал Птолемей. Эти модели естественным образом отвлекались или, точнее, отталкивались от физической природы небесных тел и объясняли их движения математически, что было истолковано Дюгемом и Койре прямо противоположным образом. Первый видел в этом разумное ограничение своих предшественников-инструменталистов, их отказ выходить за пределы математического описания небесных явлений и обращаться к натурфилософским спекуляциям о том, как устроен физический мир. Второй объяснял отсутствие в античности научной физики тем, что греческая наука и не хотела ее создавать, будучи уверенной, что математическая астрономия возможна, а математическая физика – нет81. Греческие астрономы-позитивисты, писал Койре,

К сожалению, и Дюгем, и Койре ошибались, рисуя греческих астрономов и философов инструменталистами и позитивистами. В тех случаях, когда мы можем это проверить, выясняется, что они были реалистами, то есть разделяли определенные представления о физическом устройстве мира и стремились его познать83. Этот факт мог бы порадовать Койре, стойкого адепта реализма, но вместе с тем он лишает силы одну из главных антитез, лежащих в основе его историографии науки, а именно противопоставление греческой науки науке новоевропейской: от замкнутого космоса к бесконечной Вселенной, от мира приблизительности к универсуму прецизионности, от конкретного пространства Аристотеля к абстрактному пространству евклидовой геометрии и т. д. Реконструкция такого шедевра прецизионной механики как механизм из Антикиферы (см. ниже, 7.9) еще раз показала цену антитезам такого рода.

Дюгем, после того как неожиданно открыл для себя средневековую науку (ее начали серьезно изучать до него) и постарался увлечь ею других, постоянно подчеркивал континуитет между наукой, в частности механикой античности, средневековья и раннего Нового времени. Арабское средневековье сохранило и передало науку в Европу, а западное ее творчески развило, предвосхитив и подготовив ее успехи в эпоху Возрождения84. «Наука в своем прогрессивном развитии не знает внезапных изменений. Она растет, но постепенно. Она продвигается, но шаг за шагом»85. Существенно, что градуализм помогал Дюгему выступать против традиционной истории науки, «искаженной предрассудками и ограниченной упрощениями», поскольку она всегда возвеличивала креативность Возрождения за счет католического средневековья. Атеист Койре, свидетель и участник трех русских революций, напротив, не уставал повторять: экспериментальная наука раннего Нового времени родилась в результате тектонических сдвигов в мышлении, самым ярким проявлением которых стала научная революция XVII в.86 Именно Койре внес решающий вклад в разработку концепции научной революции, он же всецело способствовал утверждению взгляда, сформулированного, впрочем, до него, что наука Нового времени фундаментально отлична от античной науки. Место единой науки Сартона занимают разные науки, и различия между ними со временем лишь увеличиваются.

К началу 1930‑х годов, когда Койре всерьез занялся историей науки, в Советском Союзе уже сформировалась марксистская интерпретация науки как составной части идеологии, отражающей развитие производительных сил и классовые интересы и потому партийной в каждой из своих дисциплин, включая математику87. В 1931 г. на II Конгрессе по истории науки и техники в Лондоне она была представлена западной публике, в частности, в докладе Бориса Гессена о том, что «Начала» Ньютона порождены в конечном итоге потребностями раннего капитализма88. Социально-экономический анализ науки произвел впечатление в первую очередь на тех британских ученых, кто уже симпатизировал марксизму и социализму (Джозеф Нидем, Джон Бернал, Бенджамин Фаррингтон). У Койре примитивизирующий догматизм Гессена не мог вызывать ничего, кроме отторжения. Однако он последовательно отвергал и все другие социологические и социально ориентированные интерпретации науки, марксистские и немарксистские, утверждая, что социальная среда является необходимым условием зарождения и развития науки, но все же не объясняет их (не случайно принципиальные изменения в науке Койре вслед за Башляром называл «интеллектуальными мутациями»):

В итоге, когда в 1950‑е гг. в историографии науки оформилось противостояние интерналистов и экстерналистов, Койре стал символом первого направления, притом что в его собственной «внутренней» истории наука и философия были неразделимы.

Экстернализм в его ранней советской версии диалектического и исторического материализма был порожден не историей науки, а логикой политической борьбы против буржуазного мира и его идеалистической философии, за полный контроль над наукой. Эта логика, обоснованная Лениным в «Материализме и эмпириокритицизме» извечным противостоянием двух линий – Демокрита и Платона, материализма и идеализма, науки и религии, поощряла рассмотрение любой философской и научной проблемы древности с точки зрения текущей социально-политической ситуации. В 1925 г. М. Я. Выгодский, один из основателей советской школы истории математики, тогда еще аспирант, прочел доклад, где доказывал реакционную роль Платона в развитии точных наук и предлагал социально-классовый анализ греческой математики. Ее производственными корнями оказываются торговля, ремесла и мореплавание, а социальной базой – торгово-промышленный класс, боровшийся против аристократии. Ионийские математики были эмпириками и прогрессивными материалистами, реакционную аристократию представляли пифагорейцы, которые, собственно, ничего толком в математике и не сделали. Практику Выгодский соединял с математикой с помощью «потребностей», этого универсального инструмента марксистского анализа: из потребностей мореплавания якобы возникает проблема конструкции солнечных часов – гномона, хотя гномон, заимствованный греками у вавилонян или египтян,