Японские писатели эпохи модерна о Достоевском - Китамура Тококу

волосы драть начнет. Что волосы!.. вздор волосы! Это я говорю! Оно даже и лучше, коли драть начнет, а я не того боюсь… я… глаз ее боюсь… да… глаз… Красных пятен на щеках тоже боюсь… и еще — ее дыхания боюсь… Видал ты, как в этой болезни дышат… при взволнованных чувствах?» — признаётся в страданиях своей семьи, и, наконец, эпизод, где он вместе с будущим убийцей, главным героем этой книги, возвращается в свою съёмную квартиру, — чрезвычайно интересен.

«Чего люди больше всего боятся? Нового шага, нового собственного слова они всего больше боятся» — в этих словах, изречённых больным, заключена великая философская истина. Когда служанка из съёмных комнат насмехается над ним, упрекая в безделье, он говорит: «Я дело делаю… думаю…», — приводя в изумление деревенскую девушку; он получает письмо из родного дома, в котором проявляется любовь матери и сестры, но у этого странного человека это вызывает лишь ледяную горькую усмешку, обнаруживая презрение к практичным людям, и он изрекает: «Или отказаться от жизни совсем! Послушно принять судьбу, как она есть, раз навсегда, и задушить в себе всё, отказавшись от всякого права действовать, жить и любить» — и тому подобные речи.

Объясняя понятие «неизбежного зла», он указывает на молодую девушку в публичном саду, описывая чувство, сводящее с ума страсть этого странного человека к справедливости; иногда ему является тёплый сон о временах, когда он был на родине; есть и место, где он, вступив на поле житейских битв, беседует с другом о своей судьбе. В шестой главе впервые, начиная с разговора в харчевне, возникает вопрос о возможности совершить величайшее преступление — убийство, и, наконец, в одно мгновение он вынашивает замысел, и этот студент решается жестоко убить старуху-процентщицу, не сделавшую ему ничего дурного. Седьмая глава — это скрупулёзное описание событий. Читаешь её от начала до конца, и тончайшее, изумительное мастерство пера, поистине, стоит того супа, в котором растворили «Макбета». Здесь преступление свершается, а с восьмой главы и далее показано, какое «наказание» — наказание духовное, дьявол, пробуждающийся в душе, — влечёт за собой это преступление, и повествование становится всё утончённее и изощрённее. Я не люблю многословия. Когда-то, читая эпизод о краже серебряной посуды в «Отверженных» Гюго, я поражался его изысканности, но то, что содержится в этой книге, пожалуй, превосходит творение того мужа. Я несказанно рад мужеству переводчика, представившего эту книгу нашему литературному миру. Жду не дождусь скорейшего выхода второго тома.

Я слышал, что критика, посвящённая переводу «Преступления и наказания» весьма оживлённа, но по причине болезни и других дел до сего дня я увидел лишь четыре или пять её образцов, и среди них рецензия господина Г, опубликованная в «Друге народа», особенно не выделялась. Я всегда восхищался конфуцианским духом писаний и мощным пером господина Г, унаследованным от Бакина (имеется в виду писатель и классик эпохи Эдо Кёкутэй Бакин (1767–1648) — прим. ред), автор, однако в его рецензии на «Преступление и наказание» было столь много от самого господина Г, что я не мог не почувствовать некоторого недоумения.

Господин утверждает, что у преступления против жизни человека непременно должна быть какая-то непреложная причина, и говорит, что возмущение одной лишь жадностью старухи-ростовщицы, приведшее к мгновенному возникновению умысла убийства, как причина для убийцы является весьма поверхностной. И далее он сам поясняет: замысел автора состоял в том, чтобы, сосредоточившись на том, какие мысли обуревали персонажа после совершения убийства, изобразить тончайшие душевные движения и тем явить своё мастерство. И вновь говорит: что до причин, то на них, мол, и внимания обращать не стоит. В заключительной части он также упрекает за эпизод убийства сестры ростовщицы: «Характер её, как мы ранее слышали, был честный и простой, так зачем же было убивать и её?.. Видно, потом он вернулся к себе и сильно мучился и раскаивался в этом», — и так далее.

Я не намерен тратить силы на излишние возражения против критики господина Г; приведённое выше лишь показывает, насколько его метод критики проникнут конфуцианским духом и духом поучения добру и обличения порока. У господина Г есть свои твёрдые взгляды, и обсуждать их — дело не одного дня.

Я прочёл первый том «Преступления и наказания» дважды, и что показалось мне в высшей степени интересным при чтении, так это то, как тщательно и тонко выписана причина убийства. Если бы описали, как некий злодей убил добродетельную женщину, а потом пал от руки какого-нибудь благородного мужа, то сюжет был бы ясен и, возможно, интересен, однако убийство в «Преступлении и наказании», хотя и выходит за эти рамки, обладает интересом, превосходящим их во много раз.

Если некий упрямец, не способный покориться общественным установлениям и естественной власти судьбы, отвергаемый людьми, брошенный миром, глумящийся над трудом, считающий человека ничтожным, видящий в сословиях и порядке лишь досадную помеху, полагающий искреннюю любовь и честность бесполезными, безосновательно подозревающий других, безрассудно ропщущий на небо, в конце концов утрачивает душевное равновесие, совершает недопустимые поступки и вершит злодеяния, о коих сам и не ведает, — разве можно сказать, что эти злодеяния, как, например, убийство, не имеют ни смысла, ни причины? И можно ли, анатомируя их психологически, отвергнуть как поверхностную книгу, подробно описывающую весь путь становления этого преступления?

Убийство не обязательно совершается по какой-то видимой причине; его не всегда можно вывести из теории воздаяния или расчётов поучения добру и обличения порока. Во всём, что мы видим в первом томе «Преступления и наказания», мы узнаём следы, полностью отмеченные кровавой печатью резни. Взгляните: разве пьянство не убивает того отставного чиновника? Разве его разврат и лень не убивают его милую жену? Разве не убивают его невинную дочь? Блуд, что зовётся чахоткой, что зовётся тщеславием, — вот что поистине мертво духовно, убито. Мрак скорби и терзаний гуще мрака «смерти». Если читатель не верит моим словам, пусть внимательно перечитает и другие места «Преступления и наказания», думаю, я едва ли преувеличиваю.

Как я уже говорил в предыдущей рецензии, «Преступление и наказание» изображает самую тёмную Россию, поэтому очевидно, что убийство совершено не по причинам, типичным для вымышленных рассказов Бакина о рыцарской доблести — не из мести, не из верности и сыновней почтительности и т. п. Главная цель этой книги, видимо, в том, чтобы показать, какая ужасная магическая сила таится в самом тёмном обществе, что заставляет мозги, обладающие знанием и рассудком, замышлять злодеяния, перед которыми даже