Японские писатели эпохи модерна о Достоевском - Китамура Тококу

природы. Достоевский глубже и острее всех исследовал эту природу и изобразил ее в своих произведениях. В любом шедевре Достоевского непременно появляются люди этой стороны в самых разных ипостасях. Если бы у человека не было этой сущности, а Достоевский ее изображал, тогда это, безусловно, можно было бы назвать сентиментализмом. Однако в нашей человеческой природе, даже в крайне неестественном, нечистом, действительно, пусть и слабо, но присутствует такая прекрасная вещь. Но обычные люди не замечают этого и потому думают, будто нашей человеческой сущности это не присуще. Когда говорят, что в человеческой природе есть такая прекрасная вещь, над этим насмехаются, иронизируют, испытывают некоторую долю цинизма. Однако мы иногда ощущаем в своей жизни большой свет, счастье, чувствуем свою жизнь очень глубоко. Это как раз тот момент, когда нечто чрезвычайно чистое, светлое, сияющее, всегда глубоко и незаметно таящееся на дне нашей собственной природы, невольно, само собой изливается наружу. Когда оно изливается само собой, бессознательно, тогда и происходит подлинное кипение человеческой природы. Если эта чистая природа становится все богаче и сильнее, тогда можно наблюдать любую ужасную жизнь с сердцем, которое не боится и не поддается ей, и даже погружаясь в эту ужасную жизнь, не быть раздавленным. То есть истинный гений должен обладать самой богатой природой. Даже если он прыгнет в огонь жизни, этот огонь его не сожжет. Даже если прыгнет в воду, эта вода его не намочит и не потопит. Даже если упадет на грязь, эта грязь его не запачкает. Напротив, с каждым таким случаем его чистая природа будет сиять все ярче — вот такой человек и есть истинный гений. Гений, с одной стороны, мужественно силен, а с другой — обладает женственной, кроткой силой, которая ничему не сопротивляется, не борется, но все выдерживает и терпит. В гении Достоевского, я думаю, особенно поучительно для нас то, что он был очень мужественно силен и в то же время имел женственно чистую сторону, и это проявилось в его произведениях. В автобиографии госпожи Софьи Ковалевской написано, что Достоевский был эпилептиком, болезненным, нервным, не мог свободно разговаривать при встречах с людьми, был очень мнительным, крайне ревнивым и в то же время страстным человеком, который не мог появляться в обществе. И тем не менее, с другой стороны, он очень располагал к себе окружающих, особенно любил детей, и те тоже любили и тянулись к Достоевскому. В его «Идиоте» есть эпизод, где главный герой путешествует по Швейцарии, в какой-то деревне его окружают дети, он разговаривает с ними на разные темы, любит детей, и те тоже к нему очень привязываются, из-за чего учитель местной школы начинает завидовать, учитывая, что сам автор действительно путешествовал по Швейцарии, можно думать, что это написано на основе его реального опыта. Еще: когда из-за подозрения в государственном преступлении к нему приходили сыщики и встречались с ним, они, наоборот, становились его друзьями, откровенно беседовали с ним целыми днями и рассказывали ему о закулисной стороне полиции, о преступниках, и эти рассказы позже проявились в романе «Преступление и наказание» в образе сыщика Порфирия. Были и такие факты, так что он не обязательно был человеком, которого не любят.

С одной стороны, он был очень мнителен, ревнив, казался человеком, которого боятся, а с другой — нежен с детьми и очень располагает к себе. Затем, несмотря на слабое здоровье и постоянные мучительные эпилептические припадки, он за свою шестидесятилетнюю жизнь оставил весьма значительные труды. Он издавал газеты и журналы, и, хотя, возможно, это было вынужденно из-за нужды, оставил множество крупных произведений. Должно быть, он, будучи слабым, обладал очень сильной энергией. Кто-то, критикуя Достоевского, сказал: «Он, с одной стороны, был больным, а с другой — человеком сильным, как кошка». Кошка с виду кажется очень слабой, однако животное электричество у нее сильно, и в мягкости у нее скрыта глубинная сила, поэтому, видимо, кошку и считают сильной. Достоевский обладал именно такой кошачьей силой. На первый взгляд слабый и женственный, но обладающий истинной силой. Однако сила его не была простой и свободной. У него были очень больные места и недостатки, и при этом была страшная сила, ничему не уступающая и все выдерживающая. Кажется, датчанин Георг Брандес сказал, что у Достоевского нет такой широты, как у Толстого, но есть глубокая сила, и эта глубокая сила была результатом той кошачьей жизненной силы, которой тот обладал, — сильной жизненной силы, не уступающей даже страданиям от болезни, мучившей его всю жизнь. Истинная жизненная сила — это, конечно, мужественная сила, не сдающаяся ни перед какими страданиями и трудностями, но, с другой стороны, это должна быть сила, обладающая гибкостью, позволяющей, подобно воде, проникать и пробираться сквозь любые преграды, оставаясь при этом самой собой. Достоевский обладал такой жизненной силой. И богатство этой силы — отличительная черта гения. Обычно, когда думают о силе, в большинстве случаев представляют мужественно выраженную, мужественную, разрушительную силу. Но истинной силы только этого недостаточно. Ведь и женственная сила, подобная скрыто текущей воде, — это отнюдь не какая-то иная сила, а сущность истинной силы. Для художественного гения эта женственная сила необходима даже больше, чем мужественная. Во многих случаях эту женственную силу склонны не считать силой. Хотя мужественное и женственное различаются, они едины в своей чистоте, не теряющей своей сущности ни при каких обстоятельствах. Если мы сможем поверить в эту жизненную силу, или в человеческую природу, то, несомненно, в нас утвердятся все наши убеждения.

I

И критический дух, и дух творческий — ныне оба они меняют свое значение. И по отношению к жизни, и по отношению к искусству мы должны создавать свои собственные толкования. Мы должны идти своим собственным путем. Мы должны обрести свои собственные слова, свою собственную жизнь.

Искусство реализма было искусством критики. В то время как романтизм был искусством творческим, реализм был искусством, в котором проявился новый критический дух. То, что романтизм, представлявший собой бурный переход от холодного рассудка к эмоциям и инстинктам, от конечного к бесконечному, от спокойного довольства к жажде и стремлению, короче говоря, от поверхностной, неглубокой критики к эпохе творчества, привел к искусству реализма, жаждущему большей точности, определенности и основательности, и явил второй критический дух, вернее, впервые в истинном смысле проявление критического духа, — об этом сейчас излишне говорить подробно. Здесь мы должны подумать о том, каково же было содержание критического духа реализма. О том, насколько сильно критический дух