Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский
…Прежде, после двух-трех распоряжений, двух-трех фраз, скакали с поздравлениями и веселыми лицами маршалы и адъютанты, объявляя трофеями корпуса пленных, des faisceaux de drapeaux et d’aigles ennemis, и пушки и обозы, и Мюрат просил только позволения пускать кавалерию для забрания обозов. Так было под Лоди, Маренго, Арколем, Иеной, Аустерлицем, Ваграмом, и так далее, и так далее. Теперь же что-то странное происходило с его войсками (с. 310–311).
Вот как на это реагирует историк:
…Под Иеной и Аустерлицем, действительно, почти так было; но так не было ни при Лоди, ни при Маренго, ни под Арколе, ни под Ваграмом.
Под Лоди дело ограничивалось простым форсированием переправы во время преследования армии Болье, не имевшим никаких решительных результатов.
…Под Ваграмом так же, ни множества трофеев, ни корпусов пленных взято не было… Что же касается до Маренго и Арколе, то под Маренго Наполеон с самого начала даже потерпел поражение, то есть после упорного боя принужден был начать отступление…
…Наконец, сражение при Арколе было одним из самых неудачных в продолжение всей военной карьеры Бонапарта.
После сказанного нельзя не сделать предположения, что автор составил себе понятие о сражении при Арколе по банальным гравюрам, а о Лоди, Ваграме и Маренго по историческим… романам французских борзописцев. Мы далеки от того, чтобы упрекать в этом художника; но зачем же с такими познаниями напускать на себя вид человека в деле компетентного, судьи непогрешимого? (Витмер А. 1812 г. в «Войне и мире». С. 107–109.)
Конечно, возможно возражение, что Л. Н., не имея многих книг у себя дома, мог читать их в библиотеке; но вот выписки из его собственных сообщений о пребывании его в библиотеке.
1864 г. 2 декабря.
…Сегодня утром я диктовал немного Тане, читал книги для романа и перебирал бумаги из Архива, которые, по протекции Сухотина, они приносят на дом. Но несмотря на богатство материалов здесь или именно вследствие этого богатства, я чувствую, что совсем расплываюсь, и ничего не пишется (Письма графа Л. Н. Толстого к жене. С. 29).
1864 г. 7 декабря.
…Я ужасно нравственно опустился эти последние три дня; ничего не делаю, даже не съездил в библиотеку, куда мне нужно, ни к Каткову переговорить о романе, а с утра до вечера шляюсь по комнатам и уныло слушаю невеселые, 50‑е шуточки Александра Михайловича (Там же. С. 33).
1864 г. 8 декабря.
…В Архиве почти нет ничего для меня полезного. А нынче поеду в Чертковскую и Румянцевскую библиотеки (Там же. С. 36).
1864 г. 8 декабря.
Завтра намерен идти в Румянцевскую публичную библиотеку, а вечером дома и писать (Там же. С. 39).
1866 г. Вторник, 15 ноября.
После кофе пошел в Румянцевский музей и сидел там до 3‑х, читал масонские рукописи, очень интересные. И не могу тебе описать, почему чтение нагнало на меня тоску, от которой не мог избавиться весь день. Грустно то, что все эти масоны были дураки (Там же. С. 61).
1866 г. Среда, 16 ноября.
С утра пошел в Румянцевский музей. Чрезвычайно интересно то, что я нашел там. И второй день не вижу, как проходят там 3–4 часа. Это одно, чего мне, кроме Берсов, будет жалко в Москве (Там же. С. 61).
Может быть, Лев Николаевич еще несколько раз был в библиотеке, но самое характерное в его цитатах это то, что Лев Николаевич не видит, «как проходят 3–4 часа». Это изумление перед четырехчасовым пребыванием два раза в библиотеке показывает, что для человека библиотека непривычна.
Относительно сбора материала Львом Николаевичем Толстым специально мы имеем одно показание:
Во время печатания этого произведения Л. Н. заходил в Чертковскую библиотеку. Однажды он попросил меня разыскать все, что печаталось о Верещагине, который в двенадцатом году был отдан Ростопчиным народу на растерзание как изменник. Помню, я собрал множество рассказов об этом собрании, газетных и других, так что пришлось поставить особый стол для всей этой литературы. Л. Н. что-то долго не приходил, а когда пришел и я указал на литературу о Верещагине, то он сказал, что читать ее не будет, потому что в сумасшедшем доме встретил какого-то старика, очевидца этого события, и тот ему рассказал, как это происходило (Из книги «О Толстом». Статья Н. П. Петерсона «Из записок бывшего учителя». С. 261).
Как видите, Лев Николаевич не использовал предложенный ему материал; может быть, это произошло оттого, что Лев Николаевич боялся изобилия материалов, как он писал: «Именно вследствие этого богатства, я чувствую, что совсем расплываюсь, и ничего не пишется».
Материал, полученный Толстым от сумасшедшего старика, вероятно, остался им не использован или использован в вариантах. Нужно отметить, что вообще варианты у Льва Николаевича Толстого более похожи на его биографические источники и на литературные параллели, чем <на> то, что он оставил в окончательном тексте своего романа.
Я сделаю небольшое отступление. Толстой пользовался не только не очень большим материалом, но он пользовался материалом традиционным.
Книжка И. Р. (Ильи Радожицкого) «Походные записки артиллериста с 1812 по 1816 год» была источником и для Толстого, и для Загоскина. Сегюр просто введен Загоскиным как действующее лицо. Взрыв Долоховым – Фигнером порохового погреба в Москве есть в книге Радожицкого, есть он у Рославлева, есть у Толстого, но только в забракованном варианте. Поэтому, может быть, изустный рассказ сумасшедшего старика и дал какие-то черты убийства Верещагина, которые мы не находим в романе, но то, что мы читаем в каноническом тексте, разлагается на тот печатный материал, который находился в руках в Толстого в его небольшой библиотеке. Даже деталь – синий цвет шубы Верещагина – могла быть взята Толстым у Загоскина. Работает же описание убийства Верещагина не историческим материалом, а художественным приемом, найденным Толстым во время писания романа и годящимся для обновления даже небольшого и ненового материала. Прием вытеснил у Толстого в романе материал, и материальность романа чем дальше, тем более иллюзорна. В следующих главах этот вопрос будет подробно разработан; остановимся также на выяснении, какую работу выполняют детали, вносимые Толстым в его произведение.
Легенда о большом количестве находившихся в распоряжении Толстого материалов объясняется, во-первых, его собственным добросовестным заблуждением, потому что он думал, что пятьдесят названий – это много, а во-вторых – тем, что людям, пишущим о Толстом, хотелось снабдить его всеми хорошими качествами и они не столько его описывают, сколько хвалят, поэтому и возникают совершенно необоснованные легенды.
У Гусева в книге «Толстой в расцвете художественного гения» (с. 48) есть следующее место:
Драгоценнейшим материалом для своей работы считал Толстой газеты 1812 года. Он много хлопотал, чтобы где-либо достать их себе в деревню, но безуспешно. Наконец, в «Московских ведомостях» появилось объявление такого приблизительно содержания: «За 2000 рублей серебром желают приобрести полный экземпляр „Московских ведомостей“ со всеми к ним приложениями. Доставить на Тверскую в номера Галяшкина». Неизвестно, имело ли успех это объявление.
Объявления этого не существует; во всяком случае при перелистывании «Московских ведомостей» оно не обнаружено, несмотря на то что просмотрены и год, и два, и три.
Все утверждения Гусева основаны не на объявлении, а на заметке об объявлении, которую мы и приводим:
КАК ПИСАЛАСЬ «ВОЙНА И МИР»46
(Маленькая историческая справка)
Как внимательно относился Л. Н. Толстой к собиранию материала для романа «Война и мир», можно судить отчасти по следующему случаю.
За год или за два до появления в свет