Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский

Ознакомительная версия. Доступно 56 из 281 стр. разом возвращался к этим строкам не только потому, что это строки прощальные, но и потому, что Маяковский использовал слово «быт», в конце 1920‑х оказавшееся одним из центральных понятий «новой» теории литературы. Восхождение «быта» в высоком научном дискурсе началось еще в середине десятилетия, когда реставрация буржуазного образа жизни почти окончательно дискредитировала идею коммунального общежития, а сталинская колхозная панацея еще не была предложена. «Кровь революции превратилась в быт»10, как писал сам Шкловский. Повседневность и быт стали центральными эпистемами эпохи, но в то же время оказались как бы за скобками вырабатывающихся советских идеологем, отчего привлекли к себе внимание теоретиков, занятых поиском интеллектуального пространства, еще не оккупированного «пролетарской» культурной политикой.

С идеей «литературного быта» выступил близкий друг и коллега Шкловского Борис Эйхенбаум в статье «Литература и литературный быт», опубликованной в рапповском журнале «На литературном посту» (1927. № 9; рубрика «Трибуна»). В специальной литературе о формализме этот «компромисс» принято считать приметой кризиса: исследователи пишут, что предложенный теоретический ход не был принят ни учениками Эйхенбаума, ни даже ближайшими коллегами. Шкловский, например, делился с Якобсоном в 1929 году: «Борис Михайлович в последних работах разложился до эклектики. Его лит<ературный> быт – вульгарнейший марксизм»11. Однако последовательное восстановление контекста появления этой статьи позволяет иначе расставить акценты в вопросе об отношении к ней лидера формалистов. Поскольку корпус работ Шкловского, собранный в настоящем томе, сопряжен с идеей «быта», на идеях Эйхенбаума стоит остановиться подробнее.

В своей манифестарной статье, основные положения которой основываются на сформулированном Шкловским теоретическом фундаменте, Эйхенбаум старается сформировать теоретическую рамку, которая позволила бы вернуться к историзму как к одному из базовых принципов науки о литературе: «История литературы должна быть заново оправдана как научная дисциплина, необходимая для уяснения современных литературных проблем»12. После упорной работы по культивированию имманентного текстового анализа и вытеснению «внелитературных рядов» из размышлений о словесном искусстве, которую вели формалисты в предыдущее десятилетие, этот методологический поворот казался отступлением на некогда оставленные позиции. Эйхенбаум хотел создать такую модель историко-литературной рефлексии, которая сможет включить в текстуальный анализ «смежные ряды», но в то же время будет иметь своей отправной точкой понимание специфичности процесса по-тыняновски понятой «литературной эволюции», то есть хотел наделить ранний формализм тем объемом, от которого в период «бури и натиска» опоязовцы намеренно отказывались. Именно эта метаформалистичность отличает концепцию Эйхенбаума как от традиционной академической всеядности, воспринимавшей любую незначимую деталь прошлого в качестве достойного изучения факта13, так и от вульгаризировавшегося схематического квазимарксистского социологизма, который стремительно захватывал позиции идеологического лидерства в сфере культурной теории. Эйхенбаум указывал, что такой поворот продиктован именно сдвигом в организации литературного сообщества, революционной метаморфозой способа взаимосвязи писателя с читателем. Едва ли не в самом известном фрагменте своей статьи он прокламирует: «Вопрос о том, „как писать“, сменился или, по крайней мере, осложнился другим – „как быть писателем“. Иначе говоря, проблема литературы, как таковой, заслонилась проблемой писателя. <…> Можно сказать решительно, что кризис сейчас переживает не литература сама по себе, а ее социальное бытование»14.

Эта статья не только конструировала теоретическую рамку литературного быта, но и перформативно демонстрировала ее овеществление самим способом публикации. Впервые текст появился в журнале «На литературном посту» под названием «Литература и литературный быт», и для погруженного в контекст теоретических споров современника этот шаг представлял собой отчетливый вызов: сочетание имени Эйхенбаума с названием одного из самых оголтелых органов пропаганды пролетарской литературы уже производило подлинно остраняющий эффект. Новые документы позволяют понять, как же была «сделана» эта публикация.

Прежде всего, стоит упомянуть, что разработка проблемы литературного быта имела институциональные корни. В документах Института истории искусств, где в тот момент работали Эйхенбаум и Тынянов, мы находим следы будущей теории, берущей истоки в творческой лаборатории ученого: сначала в 1927 году Эйхенбаум в подведомственной ему Секции художественной словесности начал разрабатывать «проблемы литературной среды и быта»15 (в отчете этот пункт дан с пометой: «последняя тема, организуемая Б. М. Эйхенбаумом, является новой»), затем в план работ Комитета современной литературы была включена «разработка проблем литературного творчества и техники, в связи с изучением литературного быта и условиями литературного труда и современности», причем этот проект вели Тынянов и Б. В. Казанский, а затем термин попал и в название тщательно готовившегося силами формалистской молодежи «Сборника „Современной литературы“ (о современном литературном быте)». Судя по всему, в 1927 году вопрос о конвергенции искусства и быта стал важен для всех отделов института, причем свидетельствует об этом линейка институтского издательства «Academia» – за этот год в нем вышел ряд книг, дисциплинарное деление которых соответствовало разным секторам института. Во-первых, были запущены издательские серии «Памятники литературного быта» и «Театральные мемуары. Судьбы театра и театральный быт в освещении деятелей сцены», которые просуществовали несколько лет и сделали доступным для читателей научно подготовленный корпус документальной литературы XVIII–XIX веков, а во-вторых, увидели свет сборник «Музыка и музыкальный быт старой России» (книга отмечена как первый том, но продолжения не последовало16) и исследование Александры Мюллер «Быт иностранных художников в России». Все эти издания по-разному резонировали с трансформацией быта в 1920‑х, но, кажется, только Эйхенбауму удалось развить отдельные наблюдения в цельное научное высказывание.

Сохранились короткие записки, которыми Шкловский обменялся с Эйхенбаумом на литературном вечере Михаила Зощенко 7 марта 1927 года: Шкловский: «А я знаю, что сейчас пишут марксисты»; Эйхенбаум: «Догадываешься или знаешь? Что именно»; Шкловский: «Рецензию-донос. Двойной гонорар. Я был в „К<расной> Г<азете>“. Пиши в „Л<итературном> посту“ = литер<атура> в ссоре с этой журнали<стикой>». Несмотря на рекомендацию обратиться в «На литературном посту», Шкловский, очевидно, рассчитывал, что новая концептуальная статья Эйхенбаума появится в близком по духу авангардном издании, борющемся за «литературу факта». 19 марта он писал ему: «Не дашь ли ты Лефу на обычных условиях куска литературного быта». Изначально Эйхенбаум поддержал эту идею и в ответном письме от 22 марта сообщил: «Пишу статью, программную, но не тороплю – дело серьезное. Собираюсь дать ее в „Звезду“ (она будет, вероятно, большая), но, может быть, и для „Лефа“ состряпаю». В «Звезде» (1927. № 5) появилась статья «Литература и писатель», развивавшая идеи «Литературного быта», но вместо эстетически близкого «Нового Лефа» Эйхенбаум решил посредством своей статьи проникнуть на территорию противника. Судя по предпринятым шагам, он осознанно стремился представить новую работу именно в печатном органе РАПП, который придерживался радикально иных идеологических и методологических позиций. 6 апреля он записал в дневнике: «31‑го <марта> я послал эту статью в журнал „На литературном посту“ (от них была телеграмма) – не знаю, как они это переживут и как напечатают», а неделей позже сообщил Шкловскому: «Отправил в „Литер<атурный> Пост“ статью „Литература и лит<ературный> быт“ (не слышал ли чего о ней?)».

Редакция пролетарского журнала, опасавшаяся контрабанды чужого метода на своих страницах, решила вступить в полемику со статьей Эйхенбаума и подготовить редакционный ответ (он должен был появиться в номере, следующем за тем, в котором была напечатана статья), что нейтрализовало бы для автора эффект от «вылазки» на чужую территорию и лишний раз подчеркнуло чуждость Эйхенбаума налитпостовскому контексту: вместо триумфа формализма, проникающего даже на страницы чуждого журнала, получалось классическое для пролетарской печати снисходительное похлопывание по плечу «попутчика», обезвреженного окриком догматической передовицы. И без того неблагоприятная ситуация усугубилась тем, что в ближайшем выпуске журнала появилась статья Осипа Бескина «Кустарная мастерская литературной реакции („Третья фабрика“ В. Шкловского)», в которой мемуары последнего оцениваются как «издевательство рафинированного литературного барина»17. Эта статья была идеологически и риторически

Ознакомительная версия. Доступно 56 из 281 стр.