Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский
И Кутузов предо мною,
Вспомню ль о Бородине,
Он и в белой был фуражке
И на белом был коне.
Это стихи, а вот проза:
Государь не доверял ни высоким военным способностям, ни личным свойствам Кутузова. Между тем он превозмог в себе предубеждение и вверил ему судьбу России и свою судьбу, вверил единственно потому, что Россия веровала в Кутузова.
Можно обвинять Кутузова в некоторых стратегических ошибках, сделанных им во время отечественной войны; но это подлежит разбирательству и суду военных авторитетов. Это вопрос науки и критики. Отечество и народ не входят в подобные исследования. Они видят в Кутузове освободителя родной земли от иноплеменного нашествия: весь дух свой о нем заключают в одном чувстве благодарности. Нет сомнения, что окончательно и Александр не отказал ему в этом чувстве. Государю не было повода раскаяться, что он послушался народного голоса, который на этот раз, и, может, не в пример другим, был точно голос божий (Вяземский П. А. Собр. соч. С. 122–123).
Но Льву Николаевичу Кутузов удался. А между тем та мудрость Кутузова, которую восхваляет Толстой, могла быть найдена у Наполеона, потому что Наполеон не всегда думал, что он управляет событиями; и вот цитата из мемуаров на Св. Елене, которых Л. Н. не принял в извинение для самоуверенного Наполеона:
Я, правда, стоял у кормила (держал руль), но как ни сильна была моя рука – волны внезапные и многочисленные были еще сильнее, и я имел мудрость (благоразумие) им уступать, чтобы не пойти ко дну из желания упорно им сопротивляться.
Таким образом, я никогда не был действительно хозяином самому себе, но всегда обстоятельства управляли мной до того, что вначале моего возвышения, во времена консульства, искренние друзья, мои горячие сторонники, спрашивали меня иногда из лучших побуждений, «до чего я предполагаю дойти» (чего я хочу достичь). И я всегда отвечал, что ничего об этом не знаю, они бывали поражены, может быть, недовольны, а между тем я говорил им сущую правду. Позже, во времена империи, когда было меньше фамильярности, на многих лицах я читал тот же вопрос и мог бы дать им только тот же самый ответ.
Потому что я не был хозяином своих действий, потому что я не имел безумия желать повернуть события по своей системе, а наоборот, я приспособлял (сгибал) свою систему в связи с событиями.
Это создавало мне видимость изменчивости, непоследовательности и заставляло иногда осуждать меня, но было ли это справедливо? (Лас-Каз. Мемориал Св. Елены. Т. II. Гл. II. С. 1317).
Меня могут спросить: если Л. Н. писал, так сказать, оду в новом стиле, если он исполнял задачу времени, если мы можем сказать, что Тентетников у Гоголя «что-то писал» и Чичиков разменял это «что-то» в «истории отечественных генералов», если мы можем сказать, что прославление двенадцатого года – это типичнейшее занятие пишущего помещика в своей деревне, потому что иначе непонятна догадливость Чичикова, если мы можем сказать, что Лев Николаевич превосходно выполнил свой социальный заказ, то почему же современники-дворяне иногда упрекают Толстого?
Тут произошло столкновение литературных вкусов, и люди не узнали определенного мотива в его новом жанре. Вяземский обиделся за Александра I не только за историческую недобросовестность, потому что за это он бы не постоял, а за то, что Александр I жует, а жевать он не должен по законам жанра Вяземского.
Работу этого жанра, его целесообразность, его применение с точки зрения интересов Норова понял только Константин Леонтьев:
Почему я предпочел выше слова «политическая» слову «историческая» заслуга, сейчас скажу. Под выражением «историческая» заслуга писателя подразумевается скорей заслуга точности, верности изображения, чем заслуга сильного и полезного влияния. Вот почему. – Насколько верно изображение эпохи в «Войне и мире» – решить еще не легко; но легко признать, что это изображение оставляет в душе читателя глубокий патриотический след. При нашей же наклонности все что-то подозревать у самих себя, во всем у себя видеть худое и слабое прежде хорошего и сильного – самые внешние приемы графа Толстого, то до натяжки тонкие и придирчивые, то до грубости – я не скажу даже реальные, а реалистические или натуралистические, – очень полезны. Будь написано немножко поидеальнее, попроще, пообщее – пожалуй, и не поверили бы. А когда видит русский читатель, что граф Толстой еще немного повнимательнее и попридирчивее его, когда видит он, этот питомец «гоголевского» и «полугоголевского» периода, – что у Льва Николаевича этот герой (настоящий герой) «засопел», тот «захлипал», тот «завизжал»; один герой – оробел, другой – сынтриговал, третий – прямо подлец, однако за родину гибнет (напр., молодой Курагин); когда замечает этот, вечно колеблющийся русский чтец, что граф Толстой почти над всеми действующими лицами своими немножко и подсмеивается (кажется, над всеми, за исключением: государя Александра Павловича, Андрея Болконского и злого Долохова – почему-то…), тогда и он, читатель, располагается уже и всему хорошему, высокому, идеальному больше верит.
Во-вторых, граф Толстой прав еще и потому, повторяю, что сознательно или бессознательно, но сослужил читателям патриотическую службу всеми этими мелкими внешними принижениями жизни; они это любят и через это больше верят и высокому и сильнее поражаются тем, что у него изящно.
И это был один из коренных моментов признания Толстого, отмеченный умным наблюдателем.
Л. Н. хотел исправить и исправил неувязку «гимназического» и «университетского» знаний истории двенадцатого года.
Вот что говорит он сам.
Всякий русский мальчик, учащийся читать, знает, что Бородинское сражение есть слава русского оружия и что оно выиграно. Но тот же мальчик, возрастая и начиная читать научные военные сочинения, узнает, что сражение, после которого отступило войско, проиграно; вслед за Бородинским сражением войска отступили, и Москва отдана неприятелю. Кто из русских людей, воспитанных на убеждении, что Бородинское сражение есть лучшая слава русского оружия, есть победа, не приходил в тяжелое и грустное недоумение, читая эти научные иностранные и, что еще убедительнее, русские, писанные под иждивением правительства описания этой войны. После Бородина русские отступили, и французы заняли Москву. Следовательно, говорят историки, русские проиграли сражение (Русский архив. 1868).
«Война и мир» по заданию, но не по восприятию читателя, – канонизация легенды.
Глава четвертая. Богучарский бунт
Этот небольшой кусок романа заслуживает иметь отдельную главу в исследовании, потому что здесь единственное место, где истинные герои Льва Николаевича – дворяне – приходят в соприкосновение с простыми людьми.
Мы чрезвычайно привыкли к Л. Н., и поэтому, например, у нашего типового читателя нет никакого возражения против языка Толстого, на который так болезненно реагировали его современники. Герои Толстого кажутся нам не только очень правдоподобными героями, но даже не героями, а живыми людьми. Между тем такой незаинтересованный свидетель, как Британская энциклопедия, пишет следующее:
…Очень много вычурного и ненормального во всех характерах «Войны и мира», но надо принять во внимание, что Толстой направил свои стрелы не на обыкновенных людей, а на ту особую часть общества, к которой он сам принадлежал по своему рождению и связям… (Encyclopaedia Britannica. London, 1902. Vol. XXXIII. P. 369).
Здесь любопытно сознание классовой характеристики толстовских героев, которое, очевидно, утрачено нами в силу привычного восприятия.
Основное построение богучарского бунта состоит в том, что русский бунт дается традиционно, бессмысленно. Для этого
Ознакомительная версия. Доступно 56 из 281 стр.