Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза

Представления об историческом происхождении и пути России были у Г.Р. Державина довольно своеобразными. Он полагал, например, что «россияне» явились результатом многовекового сожительства и синтеза двух общностей – «финнов» и «гуннов»: «Финны и Гунны – северные и восточные главные народы, из коих Россия составилась. Первые, рыжеволосые, питалися разбоем по Варяжскому и Балтийскому морю; вторые, узкоглазые, скитались по степям, не имели хлебопашества, кроме скотоводства; но после, под правлением России, учинились пахарями»[273]. Свой собственный род Державин относил к осевшим кочевникам-«гуннам» и считал себя потомком татарского мурзы Багрима, перешедшего в XV г. в подданство Великого московского князя-рюриковича (т. е. «финна») Василия Васильевича Темного[274].

Парадокс литературного творчества Державина, развивавшегося параллельно с его не всегда гладко складывавшейся служебной карьерой, состоял в том, что его первые литературные успехи стали продуктом писательской стилизации вовсе не под парадигму «русского северянства» (условно говоря, – «финнско-варяжскую»), а ровно наоборот – под более органичную, как он считал, дня него идею «юго-восточную», выражаясь словами самого Державина – «гуннскую».

Речь идет, в первую очередь, о знаменитой державинской оде «Фелица» (1782), в которой автор представил государыню Екатерину – мудрой «киргиз-кайсацкой царевной», а самого себя – верноподанным и проницательным советником, «мурзой Багримом». Судя по воспоминаниям княгини Е.Р. Дашковой, которая, с некоторым риском для себя, опубликовала державинскую оду в «Собеседнике любителей российского слова», Екатерина с благодарностью приняла эту «восточную игру» («откуда он меня так хорошо знает?» – прослезившись, восклицала она, в очередной раз перечитывая оду Державина), а потом щедро одарила автора золотой, инкрустированной бриллиантами и набитой червонцами табакеркой с припиской: «Из Оренбурга от Киргизской Царевны мурзе Державину»[275].

Однако «восточная идиллия» между «царевной» и «мурзой-поэтом» длилась недолго. Державин, всерьез рассчитывавший тогда получить губернаторство над родной и хорошо ему знакомой Казанской губернией, получил в итоге назначение на крайний север – губернатором вновь создаваемой Олонецкой губернии с центром в Петрозаводске[276]. Месяцы пребывания на реальном Севере, поездки чиновника-поэта в отдаленные углы вверенных ему приполярных земель[277], несомненно, повлияли на дальнейшее творчество Державина[278].

Как бы там ни было, с конца 1780-х гг. Державин – уже верный апологет новой и ранее непривычной для себя идентификационной матрицы «русского северянства», которую он не устанет теперь варьировать в своих стихотворных сочинениях. Именно в поэзии Державина идея «северянства», как самобытного образа русской идентичности, начинает кристаллизоваться сначала в придворной поэзии, а затем и в державной идеологии.

Разворот Державина в сторону «русского северянства» произошел в значительной мере под влиянием «нордических» предпочтений самой императрицы Екатерины II, увлеченной опытом историко-художественных реконструкций «времен Рюрика»[279]. Вошла тогда в моду в России и «северная поэзия» древнего ирландского барда Оссиана – через ее литературные переложения шотландцем Джеймсом Макферсоном в удачном русском переводе Ермила Кострова. Привычным «наставником» отечественных литераторов в познании «северной мифологии» (не только Державина, но, к примеру, и Н.М. Карамзина) продолжал оставаться в те годы популярный в России немецкий поэт Фридрих Готлиб Клопшток[280]. Известно также, что Державин любил иметь под рукой перевод двухтомного «Введения в историю Дании» швейцарского историка Поля Анри Малле[281].

В самом конце 1788 г., во время очередной русско-турецкой войны, Державин, в то время тамбовский губернатор, написал оду «Осень во время осады Очакова», где впервые использовал художественный мотив «всепобеждающей зимы» – «седой чародейки», естественным образом выступающей в сражениях на стороне северян-россов. Безуспешно осаждаемая всю осень 1788 г. войсками князя Г. А. Потемкина турецкая крепость Очаков пала только с приходом настоящих морозов, 6 декабря, в день святого Николая Чудотворца, и явно с помощью высших сил и покровительствуемой ими «северной богини-императрицы»[282]:

А в начале 1791 г. Г.Р. Державин закончил оду «На взятие Измаила», посвященную успешному штурму 11 декабря 1790 г. русскими войсками, казалось, неприступной турецкой крепости на Дунае[285]. Штурм русскими Измаила поэт уподобил весеннему разливу мощной реки, питаемой снегами Севера, а русских солдат – «рожденным под зимними снегами» богатырям:

В центре державинской оды – в очередной раз, образ победоносной «северной царицы» («великим равная мужам»), которая вновь, как в древние времена Олега и Ольги, «сыплет северны блестки на Босфор»:

Весьма показательна в этой связи художественная заставка, приложенная к первому изданию державинского «На взятие Измаила», иллюстрирующая начальные строфы стихотворения («Везувий пламя изрыгает, Столп огненный во тьме стоит…»): на ней изображен «огнедышащий Везувий, против которого бесстрашно идет с примкнутым штыком российский гренадер, повалив за собой столбы Геркулесовы»[288]. Эта картинка наглядно демонстрирует, что потаенный смысл державинской оды был намного глубже прославления конкретной победы русских над турками: взятие Измаила мыслилось чуть ли не победой «Севера» над всем метафизическим «Югом», одним из символов которого в отечественном сознании многие годы был «огнедышащий» на далеких берегах Неаполитанского залива грозный Везувий.

В начале 1790-х гг., Державин написал одно из самых знаменитых своих стихотворений – «Водопад», которое принято связывать с кончиной в октябре 1791 г. князя Г.А. Потемкина[289]. Между тем, в «Записках» известного литератора И. И. Дмитриева говорится о том, что Державин начал работу над «Водопадом» задолго до смерти Потемкина[290]. Кроме того, имеется свидетельство самого Державина о том, что