Юрий Терапиано - «…В памяти эта эпоха запечатлелась навсегда»: Письма Ю.К. Терапиано В.Ф. Маркову (1953-1972)

Кроме того, т. к. Водов, ред<актор> «Р<усской> м<ысли>», не захотел поместить его второго письма (полного прямой брани, обвинений в диффамации и заявлений, что «грек» не смеет писать о русской литературе), — он, вероятно (при помощи Рафальского), пошлет свое произведение в «Н<овое> р<усское> с<лово>», где — увы! — все печатают. До Вас, вероятно, раньше, чем до меня, дойдет его опус.

Вот и занимайся теперь критикой! Даже Кленовский, с его «чего поэт хочет от критика», — «роза» по сравнению с этим «титулованным» гусем, или Владимиром Самозванцем!

Жан Мореас, грек из Афин Пападиамандопулос, был видным французским поэтом, и никто ему судить о французской литературе не запрещал.

А я «грек» лишь по происхождению: мой прадед по отцу переселился в Россию, дед уже по-гречески не говорил, а по женской линии — кровь украинская, татарская, польская, — какой же я — «грек»? Но на старости лет пришлось дожить и до этого.

«…Продолжение следует».

Видал виды с 1926 г. в литературе, но такого самомнения и самолюбия, как у К<орвин->П<иотровского>, еще не видал — просто сумасшедший какой-то!

Вот Вам и «Париж» — Парижи тоже всякие бывают.

О Брюсове — не помню — читал где-то в воспоминаниях (м. б., в «Н<овом> ж<урнале>») историю с цензурой и устно слышал еще в России.

Пометки в «Когда разгуляется» сделаны не мной, а другим — кому я давал читать книгу. Простите — просмотрел, забыл стереть.

И<рина> В<ладимировна> приняла Ваш совет хорошо. Она и сама собирается написать об Алексеевой примирительно, чтобы прекратить эту историю.

Кто был «Петр Отшельник»[302] — И<рина> В<ладимировна> не помнит (да и как могла бы помнить в 1915 г.?), а я — киевлянин, а не петербуржец (в мои «сознательные годы» университет кончил в Киеве в 1916 г., жил там с 1911, а до того — в Крыму).

Ирина Николаевна и я шлем Вашей супруге и Вам наш привет.

Ваш Ю. Терапиано

И<рина> В<ладимировна> опять больна. У нее давление 20–22, сердечные припадки, и вообще ей плохо. А как лечить? Нужно бы в санаторию.

3. XI.60

Дорогой Владимир Федорович,

Надеюсь, Вы уже вернулись из Вашей поездки в Чикаго[303]. У нас тоже начался «сезон», только все меньше и меньше становится участников.

Как Вы знаете, летом покончил с собой Ю. Одарченко. В. Смоленский сейчас находится в таком ужасном состоянии, что просто в отчаянье можно прийти — отказался от второй операции (понимаю его!) и пьет, но к тому еще — пьет с надрывом, с ненавистью ко всем, все и всех ругает. Это, конечно, от отчаянья. Но жаль, что он так озлобился. А осудить его — язык не поворачивается: «а если б у тебя самого?..»

Ирина Владимировна кое-как держится, здоровье ее все время неважно — то одно, то другое, а мораль — ничего. Я все время «нажимаю» на нее, чтоб писала. Ведь в конечном счете это единственный наш raison d’etre. А при ее таланте — не писать — просто грех.

Иваск был здесь летом, мы с ним виделись, и остались хорошие воспоминания о встрече.

А вот m-me Агуши — была здесь, часто виделись, потом уехала — и ни слова. А как будто совпали во многом и нашли «общий язык».

Меня современные люди часто теперь удивляют. М. б., это признак старости, но подчас просто не понимаю их. Вот и Анстей, например. Как будто культурная, неплохой поэт, а вот как-то деревянно восприняла «Г<урилевские> романсы»[304].

Разве она не чувствует, что все очарованье «Гурилевских романсов» именно в «неточности и неясности», что — поставь Вы все точки над «и» — сразу бы очарование рассеялось — а она еще поэт! Но как объяснить, раз она этого не ощущает?!

И при чем «Гайавата»?[305]

Как будто бы в метре суть дела?

Да, Вы правы, «в литературе все может быть» — это теперь формула и для отношений между литераторами, и для рецензий.

Вот и моя история с К<орвин->П<иотровским>, собственно говоря, из чего возникла?

Первое, что мне больше понравились «Г<урилевские> р<омансы>», чем его поэмы.

Второе — что мне не понравился стиль его рассказов.

А какая вражда и какие упреки!

Впрочем, сейчас эта история как будто ушла в прошлое.

Но остался неприятный осадок.

Мне стали противны всякие «встречи и собрания», перестал на них бывать и сохранил отношения только с немногими. И «вечеров» посещать не хочу, и никаких «антологий» больше!

В связи с юбилеем Толстого перечитываю сейчас его статьи, касающиеся искусства, о Шекспире и т. д. Как неверно судит он о символистах и декадентах, особенно французских, о Бодлере, Верлене, Малларме и т. д.

Имел также столкновение с Адамовичем.

Прислали в «Р<усскую> м<ысль>» брошюру Чернова «Толстой и церковь»[306] — собрание всех высказываний Т<олстого> по этому поводу + 39 глава «Воскресения» и текст отлучения — Синода. И Т<олстой> в лапах дьявола — на росписи в одной церкви.

Я эту брошюру разбранил — нашли время вспоминать такие высказывания Т<олстого> — и процитировал, между прочим, несколько пассажей из 39 главы.

Адамович пришел в ужас[307]: теперь, к юбилею, читатели могут подумать, что… а на самом деле — отношение Т<олстого> к религии сложнее и т. д.

А глава, действительно, настолько полна самого дубового нечувствия, что просто страшно, как Т<олстой> мог это написать, в таком тоне. Но раз такая брошюра издана — как раз к юбилею, — то, мне кажется, нужно об этом сказать…

А так, пока, кроме выхода «Веры»[308] (В. Фигнер — сейчас — о В. Фигнер!), поэмы Анны Присмановой, и выходящей книги И<рины> В<ладимировны> «Десять лет»[309] — других новостей нет.

И<рина> Н<иколаевна> и я шлем наш привет Вашей супруге и Вам.

Ваш Ю. Терапиано

И<рина> В<ладимировна> написала (под именем А. Луганов) статью о «Г<урилевских> р<омансах>»[310] в «Современнике» Страховского в Канаде.

24. XII.60

Дорогой Владимир Федорович,

Бедный Гингер (муж А. Присмановой) говорил, что до сих пор получаются книги и письма для Присмановой, даже поздравления к праздникам… Он очень тяжело переживает потерю жены и утешается религией — Присманова была христианкой.

Одарченко покончил самоубийством: взял в рот трубку от газа и надышался. Его вовремя увидели, повезли в госпиталь и там его «откачали». Он лежал в госпитале больше 2 недель, но умер, т. к. от газа у него сделалось что-то с легкими.

Был он уже немолодым, лет за 60, имел жену, 2-ю, с которой не жил, и дочь (кажется, и сына от первой жены).

У него была наследственная душевная болезнь и алкоголизм; периодически он заболевал нервным расстройством, «сидел» в клинике, затем выходил — и снова через год, а то и раньше, попадал опять в госпиталь.

Мне говорили, будто в госпитале Одарченко жалел, что его спасли, хотел умереть, «т. к. жить невозможно».

«Антологию» в «Гранях» составлял, конечно, не легко.

Самое трудное — «те, кого нельзя выключить», — общая беда всех составителей.

Теперь Тарасова выпустит отдельным томиком «А<нтологию>» под названием «Муза Диаспоры»[311], с добавками — можно было добавить только 32 стихотворения.

Несмотря на то что поэтов много и есть новые, никто в Америке (в «Н<овом> р<усском> с<лове>») на «Антологию» не откликнулся — видимо, их интересуют только «свои», но и «свои» же есть!

Книги, изданные до войны, «парижан» все исчезли — вероятно, книжники спрятали «для будущей России» впрок, т<ак> ч<то> сами авторы не имеют зачастую ни одного экземпляра.

У Струве, думаю, есть много, но не всё, он часто отсутствовал из Парижа, особенно в предвоенные годы.

Если смогу чем-либо быть Вам полезен в этой области — мой «архив» к Вашим услугам.

Был вечер Толстого. Говорили Адамович и Степун; Адамович — как всегда — удачно и хорошо о Толстом-писателе и о его личности[312], Степун же занялся религиозным препирательством с Т<олстым> — получилось «не юбилейно».

Тема о Т<олстом> неисчерпаема и огромна, а юбилей — опаснейшая вещь.

Поэтому я не высказывал своих соображений о Т<олстом>, а просто, с небольшим комментарием, напомнил то, что говорил он — о поэзии, о писателях и т. д. Мало кто из читателей помнил слова Т<олстого> — получилось «ново».

А о религиозном ощущении Т<олстого> у меня возникла одна идея, только очень трудно ее объяснить так, чтобы «поняли» то, как я понимаю. Об этом еще поговорим как-нибудь.

Ваше настроение мне не нравится. «Тупик», в сущности, был и есть всегда, это обязательное условие и в 19, и в 20, и в других веках среди «скучных песен земли», поэтому, как ни трудно, необходимо время от времени слушать внутренне «песню небес», т. е. вспоминать «о том».