Вашингтонский указ - Юсси Адлер-Ольсен

Ей сразу стало так спокойно и легко, точно её обняла родная мать. За считаные секунды он провёл её сквозь строй вспышек и объективов и усадил в свой поцарапанный «Крайслер», ждавший у обочины. Т. Перкинс был тёртым калачом в подобных делах.

— Я так и думал, что встретить тебя здесь — хорошая мысль, Догги, — сказал он, выжимая педаль газа до упора.

Лишь когда они доехали до площади Скотт-Серкл, он сбросил скорость.

— Я остановился в отеле за зоопарком. Взял несколько выходных. Если хочешь, чтобы я побыл рядом, пока ты не закончишь давать показания, я с радостью помогу.

Вечера в квартире Догги действительно стали бы невыносимыми, если бы не забота шерифа Т. Перкинса и его спокойный голос. Он садился напротив неё, успокаивал разговорами, позволяя ей высказать ему и самой себе, насколько глубоко она потрясена. Он обнимал её, беседовал с ней, метал свой любимый дротик для дартса, который всегда носил в нагрудном кармане, в истыканную чёрную точку на одной из коробок для переезда и неторопливо рассуждал о житейских мелочах и о том, как сложилась его собственная жизнь.

Т. Перкинс был старым лисом. Он досконально знал закон, преступный мир и большинство тех, кто находился по обе стороны решётки. Более того, оказалось, что шериф Т. Перкинс отлично знает окружного прокурора Делойта. Они были ровесниками, оба выросли в округе Флойд, штат Вирджиния, у обоих предки погибли при взрыве на шахте «Дора» в 1905 году, и оба одно время играли в оркестре аккордеонистов в Роаноке. Но затем их пути разошлись. В то время как Мортимер Делойт изучал право в Гарварде, Т. Перкинс совмещал учёбу в Роанок-колледже с подработкой социальным работником, ухаживающим за вяжущими носки стариками в доме престарелых Крисченсберга. Потом в жизнь Т. Перкинса вмешалась вьетнамская война, и он, в отличие от Делойта, так и не получил юридического образования.

Проведя четырнадцать месяцев в адском пекле джунглей, Т. Перкинс вернулся в родные края с твёрдым намерением никогда больше не подчиняться приказам, шедшим вразрез с его убеждениями. Два года в канцелярии суда в Питерсберге, два года помощником шерифа в округе Монтгомери, и вот уже тридцать лет он служил сначала помощником, а затем шерифом в Хайленде — самом маленьком округе штата, поближе к природе, ландшафтам и бесконечным делам по примирению фермеров, которые никак не могли поделить старые межевые столбы.

То, чему решили посвятить свою жизнь они с Мортимером Делойтом, разительно отличалось, но Т. Перкинс был вполне доволен своей судьбой, о чём и рассказывал Догги. Не оставалось сомнений: он считал, что сделал гораздо более правильный выбор, нежели Делойт. Не то чтобы он хоть раз отозвался плохо о самом Делойте или о том, как тот исполняет свои обязанности, — скорее, ему просто нечего было сказать хорошего. Таков уж был Т. Перкинс. Если ему нечего было сказать хорошего, он предпочитал молчать.

Каждое утро он забирал её у дома, сидел рядом с ней на судебных заседаниях, а к часу дня отвозил в Западное крыло Белого дома. В семь вечера он снова заезжал за ней и привозил домой — в дом № 1506 по 19-й улице, прямо над кофейней «Старбакс». Покупками продуктов тоже занимался он, так что изо дня в день они ели одно и то же: тибон-стейк по рецепту Т. Перкинса с горами бледного картофеля фри.

Первые несколько дней они вообще не касались темы судебного процесса.

Всего через две недели после начала процесса вся пресса сошлась во мнении, что приговор — на редкость быстро для подобного дела — будет вынесен незамедлительно, и вывод повсюду был один: Бад Кёртис виновен. Да и как можно было думать иначе, когда косвенные улики громоздились одна на другую? С тех самых пор, как Бад Кёртис взял под своё крыло убийцу О’Нила, каждое действие этого скудоумного парня преследовало лишь одну цель — угодить желаниям Бада Кёртиса, утверждало обвинение. Всплывали жуткие истории о том, как её отец спорил с приятелями по покеру, сможет ли он заставить О’Нила слизывать слюну с пола, и о том, как О’Нил раз за разом затевал драки с другими сотрудниками, стоило тем в его присутствии выразить недовольство шефом. Обвинение подытожило: Бад Кёртис обладал безраздельной властью над О’Нилом, а значит, мог заставить его сделать всё что угодно. Если этого простодушного Тоби О’Нила можно было принудить слизывать слюну с пола, то почему не подтолкнуть его к убийству?

Во время перекрёстного допроса её отец, несмотря на сильный гнев, не выглядел искренним, а многое из того, что он говорил, было откровенной ложью — и Догги это знала. Как он мог, например, утверждать, будто поддерживал кандидатуру Янсена и не преследовал никакой иной цели, предлагая разместить его штаб в отеле, кроме как помочь предвыборной кампании? И как он мог отрицать своё активное участие в грязных кампаниях Джорджа Уоллеса[41], когда его имя значилось практически во всех списках? Зачем он пытался выставить себя в ином свете, если всем было очевидно, что он лжёт?

Смертельный удар был нанесён, когда его спросили, почему его не оказалось на месте в момент убийства. Что именно прошептала ему Мими Тодд Янсен сразу после открытия картины? И когда он объяснил, что она почувствовала себя плохо и попросила стакан воды, Мортимер Делойт выложил свой козырь, спросив: почему же тогда в руках у Кёртиса не было воды, когда он вернулся через пару минут? На это отец ответил, что вода у него была. Он нёс стакан воды, но выронил его, когда вошёл в коридор и увидел жуткую картину: убитый О’Нил в луже крови на полу и смертельно раненная Мими Тодд Янсен, вокруг которой суетились четверо охранников, отчаянно пытавшихся спасти ей жизнь. Он выронил стакан от глубокого шока и с тех пор об этом просто не думал.

Беда в том, что ни стакана, ни осколков так и не нашли, а камера видеонаблюдения в коридоре зафиксировала, что он возвращался с пустыми руками. Всё сказанное им было чистой ложью, и это раскрывало саму его суть, заявил прокурор Делойт: Баду Кёртису попросту нельзя верить. Он вышел из помещения лишь потому, что не желал находиться там в момент покушения — только и всего. Кроме того, на записи с камер было отчётливо видно, как Бад Кёртис перед уходом огляделся, проверяя, где сидит его дочь, и с удовлетворением удостоверился, что