Видеосалон 1986 - Павел Смолин
— Тогда хоть это. — Он выложил на стол четвертной. — Возьми мне там чистых кассет, сколько выйдет. Здесь по полтиннику, а в Москве, говорят, по тридцатке, если знать где.
— Если найду где — возьму.
— Ты найдёшь, — вздохнул Славик с непонятной интонацией. — Ты вообще, я смотрю, всё находишь.
К поездке я составил список — не пожеланий, а репертуарного плана на полгода, в порядке приоритета: «Рэмбо: Первая кровь». «Полицейский из Беверли-Хиллз» — копией не ниже второй, эту строчку я писал с отдельным удовольствием и думал при этом о Палыче. «Чужой». «Кулак ярости». Мультфильмы диснеевские, любые, сколько унесу. И в самом низу, с пометкой «если повезёт», — ещё четыре названия, которые в этом городе пока не слышал никто.
Список прочитал Юрка — через плечо, по своему обыкновению.
— «Чужой» — это про шпионов?
— Не совсем.
— «Кулак ярости» — понятно. А «Первая кровь» — это где дерутся до первой крови, что ль? Как у пацанов?
— Приходи на сеанс, Юр — узнаешь.
— Да я-то приду, — Юрка вернул список. — Я ж бесплатно.
Салон на время поездки вставал — и вопрос вывески решил Юрка, решил гениально и сам.
В пятницу днём на двери красного уголка появилась табличка, выведенная его почерком на картонке: «УЧЁТ». Одно слово, без дат и объяснений, — и ни один человек в Стародольске не задал ни одного вопроса. Учёт был силой природы, как метель: его не обсуждали, его пережидали.
— А чего, — скромно пояснил Юрка, — у нас в гастрономе всегда так пишут, когда Зинка с ревизором пьёт.
Билет я взял на пятницу, на двадцать три сорок, плацкарт, семь рублей с копейками.
Мать выслушала программу поездки стоя, у плиты, не перебивая: еду за кассетами и связями, вернусь через два дня, деньги везу с собой, четыреста двадцать.
— Наличными, — уточнила она таким тоном, каким уточняют диагноз.
— Наличными. Там сберкнижку не спросят.
— Четыреста двадцать рублей. В поезде. В плацкарте.
— Мам.
— Помолчи.
Она ушла в комнату и вернулась с шитьём: иголка, нитки, старый отцовский пиджак, который был мне почти впору. Дальнейшее заняло у неё сорок минут и происходило в полном молчании: она вспорола подкладку изнутри, соорудила на груди слева карман, которого не нашла бы и таможня, убрала туда триста рублей, зашила и разгладила шов пальцами.
— Сто двадцать положи в кошелёк, — распорядилась она, откусывая нитку. — Кошелёк — во внутренний. Будут щупать — пусть найдут кошелёк и успокоятся. Остальное на груди, и не лезь туда на людях, хоть гори всё.
Я смотрел на неё и понимал, что технология отработана не на мне.
— Отец так возил? — тихо спросил я.
Игла остановилась.
— Отец, — помолчав, отозвалась мать, — много чего так возил. Ты в поезде не спи до Рязани, после Рязани спокойнее.
Откуда она знала про Рязань, я спрашивать не стал.
В пятницу вечером она сунула мне свёрток с варёными яйцами, солью в спичечном коробке и половиной курицы, проверила пиджак — не глазами, ладонью, по шву — и на пороге, уже в дверях, выдала напутствие, которое я потом вспоминал всю дорогу:
— В Москве все умные. А ты не умный, ты — с деньгами. Почувствуй разницу и не путай.
Поезд уходил в двадцать три сорок.
Глава 11
Плацкартный вагон — это государство в миниатюре: у каждого своя полка, все всё слышат, и через час все друг с дружкой пусть и безмолвно, но знакомы.
Мне досталась нижняя в четвёртом купе, и к отправлению наше купе укомплектовалось полностью. Напротив — тётка лет пятидесяти с двумя пустыми клетчатыми сумками, сложенными одна в другую, как матрёшки. Наверху — командировочный в костюме, который лёг сразу, отвернулся к стене и до Москвы существовал в виде спины. На боковушке — дед с удочками в чехле, едущий, как выяснилось в первые же три минуты, не рыбачить, а к сыну, но удочки «чтоб были».
Проводница разнесла чай — в подстаканниках, с теми самыми ложечками, которые звенят на стыках. Я взял два стакана и полчаса просто слушал вагон.
Вагон ехал за продуктами.
— … колбасы палок шесть, если давать будут по две, значит, три захода…
— … а я апельсинов детям. У нас с октября не выбрасывали…
— … майонезу. Свекровь без майонезу этот Новый год не переживёт, так и сказала…
Тётка с сумками-матрёшками развернула тетрадный листок и сверялась с ним, шевеля губами. Я скосил глаза: листок был исписан с двух сторон, столбиком, с фамилиями. Заказы. Полподъезда снарядило её в Москву со списком, как снаряжают гонца.
— А ты, парень, за чем? — обратилась она ко мне, устав от своих столбцов.
— За плёнками.
— За чем?
— Кино буду покупать. Кассеты.
Тётка посмотрела на меня долгим взглядом, каким смотрят на убогих и на артистов.
— Кино, — повторила она и вернулась к списку с видом человека, который лишний раз убедился, что мир катится не туда. — Колбасы б лучше взял. Кино по телевизору показывают.
Спорить я не стал. У нас с ней были разные представления о дефиците, и оба правильные.
К третьему стакану чая в нашем отсеке образовался гость — из соседнего купе. Лет тридцати пяти, свитер с оленями не хуже гришиного, аккуратная бородка и улыбка, которая включалась раньше слов.
— Геолог, — представился он, подсаживаясь к деду. — С поля еду, пятый месяц без людей, соскучился по разговорам. Не помешаю?
Не помешал. Геолог оказался золотым попутчиком: слушал, смеялся где надо, подливал деду чай и разговаривал так легко, что через полчаса наш отсек знал о нём всё, а он о нас — вообще всё.
Работал он вопросами, и вопросы я начал считать со второго десятка. Тётку он расспросил, сколько же это заказов надо свезти на полподъезда — «рублей на триста, поди, доверили? ох, смелые у вас соседи»; тётка, сияя ответственностью, поправила: на четыреста двадцать. Деда — надолго ли к сыну и не стеснит ли, пенсию небось всю везёт внукам на гостинцы; дед подтвердил насчёт пенсии с гордостью. К спине командировочного геолог тоже сунулся — «в столицу по делам?» — но спина ответила спиной, и он не настаивал.
Дошла очередь и до меня.
— А ты, я слышал, за кино? — Улыбка включилась на полную. — Дорогое, наверное, удовольствие. Кассеты-то, говорят, кусаются?
— Как повезёт, — пожал плечами я. — Еду прицениться. Может, и пустой вернусь — денег-то почти и не взял, так, маме чего-нибудь привезти.
— Ну, дай бог, дай бог, — покивал