Дан- футболист. Привет Европа - Алексей Лапышев

5:5.

И вот тут стадион уже просто смеялся от счастья, хлопал, гудел, кричал. Потому что это и был настоящий праздник — быстрый, легкий, живой, непредсказуемый футбол. Без скуки. Без осторожной бухгалтерии. С выдумкой, с куражом, с будущим.

А будущее у Баку было.

Касумов, Кадыров, Лемиш, Асадов — все они уже игроки юношеской сборной, чемпионы мира. Не просто «подающие надежды», а готовые зубастые ребята. Сильная смена росла на глазах.

И основа была что надо. Панчик. Добровольский. Дан — игроки основы сборной. Ширинбеков, Жидков, Гусейнов, Сулейманов — рядом, в расширенном круге, на подходе, в большом футболе по-настоящему.

После финального свистка команды долго не уходили. Болельщики скандировали фамилии. Цветы, шарфы, детские голоса, какие-то самодельные плакаты, мужики с влажными глазами, пацаны, которые уже завтра будут пытаться повторить на пустыре удар Кадырова и прыжок Панчика.

А еще все знали главное.

Из Баку в Европу уезжают сразу трое.

Панчик. Добровольский. Дан.

Перешли вместе. Но куда именно — пока секрет. Слухов хватало на отдельную газету: «Лацио», «Барселона», «Марсель», «Монако»… Народ гадал, журналисты вынюхивали, функционеры делали вид, что сами не в курсе. А Дан только улыбался. Через все эти города и правда мог пройти его маршрут. Яхта — штука такая, романтичная и очень удобная для сохранения интриги.

На поле вынесли микрофон. Дан, Панчик и Добровольский вышли к центру.

Добровольский глянул на микрофон так, будто тот сейчас начнет задавать глупые вопросы. Панчик стоял спокойно, как памятник надежности. Дан взял слово первым.

— Я уезжаю в Европу, — сказал он, и стадион притих так резко, что даже ветер стало слышно. — Но я не бросаю вас. Я навсегда с городом и с вами. И однажды я вернусь.

Он не кричал. Не играл голосом. Просто говорил правду.

— Вернусь сильнее. Вернусь с опытом. Вернусь не туристом. У нас здесь будет большой футбол. Еще больше, чем сейчас. И это не прощание. Это просто дорога. А дорога — штука хорошая, если знаешь, куда идешь.

Трибуны взорвались.

Кто-то заорал:

— Дан, Баку с тобой!

Он поднял голову, улыбнулся и ответил без микрофона, но его все равно услышали:

— А я — с Баку.

Потом были журналисты.

— Правда ли, что вы уже подписали контракт?

— Правда.

— С каким клубом?

— С хорошим, — ответил Дан.

— Это Испания?

— Это Европа.

— «Барселона»?

— Хороший вариант.

— «Лацио»?

— Тоже город красивый.

— «Марсель»?

— Море люблю.

— «Монако»?

— И маленькие страны не надо недооценивать.

Журналисты стонали. Болельщики смеялись. Добровольский тихо шепнул:

— Ты когда-нибудь ответишь нормально?

— Зачем портить людям лето? — пожал плечами Дан.

И новость уже разлеталась по стране и дальше, по миру: бакинские чемпионы уходят в Европу. Город провожает своих героев. Но не отпускает навсегда. Говорит им свое южное, теплое, уверенное:

до свидания.

* * *

Вечерний Баку после матча был особенно хорош. Наверное, потому что Дан смотрел на него так, как смотрят на лицо близкого человека перед долгой дорогой — жадно, внимательно, будто стараясь запомнить не только черты, но и выражение.

Компания у них вышла такая, что прохожие оборачивались без всякого футбола. А уж с футболом — тем более.

Дан шел в центре этой веселой процессии, и рядом с ним сразу вся его пятерка: Маша, Наташа, Лена, Оля, Несса. Все приехали. Все теперь были здесь. И все собирались ехать с ним во Францию. Это уже не обсуждалось. Мир мог удивляться сколько угодно, но поздно — состав утвержден, замены не предусмотрены.

Чуть поодаль шли Панчик и Добровольский, а с ними молодые — Касумов, Кадыров и Лемиш, тоже со своими девчонками. Компания шумела, смеялась, растягивалась на пол-улицы и снова собиралась в кучку, как стайка слишком красивых хулиганов.

Они вышли на Торговую, потом свернули ближе к вокзалу, бродили без спешки, просто потому что хотелось идти. Старый камень под ногами, мостовые, дома с тяжелыми балконами, теплый вечерний свет, запах моря, бензина, кофе и чего-то еще чисто бакинского, что нельзя разложить по словам. Восток и современность здесь вообще давно заключили мир и жили в одном дворе.

— Красиво у вас, — тихо сказала Несса, оглядывая улицу.

— Уже «у вас»? — тут же поддела Наташа.

Несса улыбнулась и поправилась:

— У нас.

— Вот, — сказал Дан. — Быстро учится. Перспективный легионер.

Маша фыркнула:

— Главное, чтобы без лимита.

— На тебя лимит вообще не распространяется, — ответил Дан.

— Потому что я рыжая?

— Потому что стихийное бедствие.

Маша довольно кивнула. Такой комплимент ее устраивал.

Оля шла рядом спокойно, иногда касаясь его локтя, будто проверяя, не улетит ли. Лена то и дело вертела головой, разглядывая витрины и прохожих. Наташа обменивалась колкостями с Лемишем, который, конечно, не мог молчать больше минуты. Кадыров спорил с Добровольским о том, чей штрафной был красивее. Добровольский доказывал, что красота — это не только в девятку, но и с мозгами.

— То есть мой был без мозгов? — вспыхнул Кадыров.

— Нет, — серьезно сказал Добровольский. — Твой был вопреки.

Панчик хмыкнул. Это у него заменяло долгий смех.

На одной из улиц их узнали ребята лет по двенадцать. Сначала остановились, потом пошли следом, потом один наконец осмелел:

— Дан!

Он обернулся.

— А?

— А правда, что вы в «Барселону»?

— Правда, что я сейчас гуляю, — ответил Дан.

Мальчишки заржали.

— А в какую команду?

— В сильную.

— А насовсем?

— Нет. Я еще вернусь вас пугать.

— А можно руку пожать?

— Можно, если не оторвешь.

Через минуту руки жали уже все по очереди, а потом и Панчику с Добровольским досталось. Добровольский мужественно терпел детскую любовь, будто его подвергали контролируемому стихийному бедствию.

Когда мальчишки, счастливые до головокружения, убежали, Оля тихо сказала:

— Ты для них уже легенда.

Дан пожал плечами.

— Главное, чтобы они потом лучше меня были.

— Скромность пошла погулять отдельно? — спросила Лена.

— Она отстала еще на стадионе, — ответил он.

Компания снова рассмеялась и потекла дальше по вечернему Баку.

Город будто подыгрывал им. Где-то звучала музыка из открытого окна, где-то старики сидели у дома и обсуждали жизнь с таким видом, будто именно они ее