Юрист с Рублёвки. Том 5 - Дмитрий Лим

— Дайте мне час, — голос у него сорвался. — И я подъеду к вам!

— Стоит ли? — спокойно спросил я.

— Стоит!

Я подумал секунды три-четыре. Вера глянула на меня — мол, осторожнее. Я прикрыл микрофон ладонью и тихо сказал ей:

— Он звонит сдаваться или подсовывать ложный след, одно из двух.

— Ты веришь ему? — шёпотом спросила Вера.

— Никому не верю, — ответил я. — Но послушать стоит.

— Под камерой?

— Под камерой, — сказал я. — При тебе.

Я убрал ладонь и предложил Бесчастнову встретиться в три часа дня, в переговорной, при моём втором юристе, под видеозапись. На том конце повисла длинная пауза, я слышал, как он дышит — тяжело, рвано. Наконец он сказал:

— Согласен. В три.

— До встречи, — ответил я, и он сбросил.

Я положил телефон. Вера откинулась в кресле и спросила, зачем ему это. Я покрутил ручку между пальцами и ответил, что не знаю, хотя версий было много…

Либо Лебедев подослал его подсадной уткой — приду, мол, расскажу небылицы про какого-то «хозяина», ты отвлечёшься; либо Бесчастнов сам поехал в разнос и Лебедев об этом не знает; либо над Лебедевым и правда кто-то есть, и Бесчастнов этого кого-то боится.

— А может, и сам Бесчастнов — тот самый «кто-то»? — предположила Вера. — Разыгрывает смену лагеря, чтобы ты ему доверился?

Я согласился, что может и так, поэтому никаких обещаний: слушаю, фиксирую, отдаю полиции. Письмо Соколова подождёт: у нас сегодня Бесчастнов.

Без четверти три я проверил камеру в переговорной: зелёный огонёк под потолком, сигнал на регистратор, флешка с исходником в сейфе. Нина знала, что в три никого не пускать и никаких звонков на интерком; Катя с Полиной сидели в рабочей зоне и в коридор без нужды не выходили. Ровно в три щёлкнул замок. Нина проводила Бесчастнова в переговорную и прикрыла дверь.

Я ждал за столом. Вера сидела справа, с блокнотом; камера висела над нами. Бесчастнов вошёл, и я его сначала не узнал — не в том смысле, что лицо изменилось, лицо было то же: грузный, в дорогом тёмно-сером костюме, массивный перстень на пальце. Но что-то было не так.

Он шёл к стулу так, будто ноги не слушались; сел тяжело, как садятся люди после долгой дороги, и положил руки на стол. Перстень стукнул о полировку. Руки лежали неподвижно, но я видел, как под тканью пиджака вздрагивает плечо — раз, другой, третий, мелкая дрожь, которую он, видимо, не замечал. Лоб блестел: он потел в прохладной переговорной, где мы с Верой сидели в пиджаках. И ещё — в прошлый раз он смотрел на меня цепко и оценивающе, а теперь в камеру не смотрел совсем — глаза бегали по столу, по своим рукам, по дверной ручке, только не в объектив, только мне в лицо.

— Здравствуйте, Сергей Константинович, — сказал я. — Присаживайтесь. Уже сели. Хорошо. Слушаю вас.

Он прокашлялся раз, другой; голос сел, и он достал из кармана платок, промокнул лоб. И всё-таки он сказал:

— Лебедев — не верхушка.

Я не пошевелился. Вера перестала писать.

— Поясните.

Бесчастнов увёл взгляд в сторону, откашлялся, и продолжил:

— Над Лебедевым есть хозяин…

И произнёс это слово: «хозяин» так, будто оно обжигало ему рот.

— Я видел его один раз. Давно. На даче под Истрой.

— Имя?

— Понятия не имею! А, — тут же осёкся он, понимая, что я спрошу дальше. — Фамилию тоже не знаю!

— Как выглядит?

Бесчастнов помолчал, а потом сказал, что лица почти не помнил: память выкидывала, потому что…

— … страшно, понимаете, Алексей Дмитриевич? Просто страшно!

— А какой у него голос?

Голос, благо, он вспомнил: спокойный, негромкий, такой, что хотелось делать то, что он говорил. Но ещё он запомнил его руки: они обычные, но ухоженные, без всяких там колец-перстней и рисунков.

— Как проходила встреча? — продолжил спрашивать я.

— Хозяин сидел и молчал, пока Лебедев говорил, а потом сказал одну фразу, и Лебедев замолчал сразу.

— Какую? — тут же оживился я, но Бесчастнов как будто бы и не понял смысл вопроса. Поэтому мне пришлось повторить. — Какую фразу?

— С этим вопросом — закрыто, — ответил Бесчастнов.

— И всё?

— И всё: после этого Лебедев встал, и они ушли, больше я его не видел.

Я спросил, что за вопрос был. Бесчастнов замялся, я ждал. Наконец он сказал, что вопрос был про одного человека, который мешал. Я спросил, кого. И он ответил:

— Артура Громова.

У меня на затылке встали волосы. Артур Громов — моё имя, моё настоящее имя, человек, которым я был до того, как очнулся в теле Смирнова. Человек, которого убили.

— Что значит «мешал»?

Бесчастнов посмотрел на свои руки и ответил:

— Громов копал, копал глубоко…

— Куда?

— Я не знаю, — почти выкрикнул собеседник. — Я знал только, что Лебедев нервничал. А потом, месяца через два, Громов разбился на Садовом. Я узнал из новостей… и испугался.

— А чего же вы испугались?

— Того, что я что-то знаю, того, что меня могут закрыть, как вопрос.

Он сказал это — «закрыть» и замолчал, а платок в его руках промок насквозь.

Я заговорил медленно:

— Вы понимаете, что вы говорите? Вы понимаете, что я всё это записываю⁈

— Да.

— И всё равно продолжаете… почему? Вам не страшно⁈

Он поднял на меня глаза впервые за всю встречу и в них я увидел то, что не спутаю ни с чем: не хитрость, не расчёт, не игру, а страх, настоящий.

— Потому что я боюсь не вас, — сказал он. — И не суда. Я боюсь его. Хозяина. Я знаю, что он меня найдёт. Рано или поздно. И тогда… это уже не имеет значения.

Он не договорил, и я не стал давить.

— Так, допустим, — кивнул я. — Но я не понимаю, что вы от меня-то хотите⁈

— Защиты.

Я откинулся в кресле. Вера рядом чуть шевельнулась, и я знал, о чём она думает: Бесчастнов — бывший враг, тот, кто требовал с Потанина двадцать миллионов, чьи люди ломились в наш офис, кто угрожал нам в этой самой переговорной, и вот он сидит и просит защиты от кого-то,