Прорыв - Константин Градов

Тот подпоручик, чью фамилию я прочёл на первой странице и о котором не знал ничего, кроме того, что он убит, выписал ровно ту же половину, что и Пятницкий.

А германцы прочли и эту половину — и теперь знали про нас то, что мы сами про себя знаем: как мы входим.

Тарабрин стоял и ждал.

— Ваше высокоблагородие. В книжку записывать?

— Записывай, — сказал я. — Пиши так: у противника имеются наши выписки, первые двенадцать пунктов, взяты с убитого, читаны и отправлены выше. Число, час, место. И моя фамилия под этим.

Он записал.

— А вторые восемь? — спросил он, дописав. — Их-то у них нет.

— Покуда нет.

Книжку я в тот же день отправил в корпус с донесением, приложив к ней всё, что мы знали: где взята, с кого, что в ней есть и чего в ней нет.

В донесении я написал одну просьбу — первую просьбу за месяц, потому что счётом тут было не обойтись.

Я просил впредь запретить вынос в передовую линию всяких выписок из разбора и всяких списков порядка на бумаге, а вместо того обучать людей на месте, изустно и повторением, покуда не будут отвечать без запинки.

Ответа я не получил и на этот раз. Но через две недели, уже на другом направлении, мне попался на глаза приказ по чужой армии, где такой запрет стоял третьим пунктом, и я так и не знаю, было ли это следствием моей бумаги или просто до того же самого дошли одновременно четверо.

Первые двое суток после взятия узла германец вёл себя тихо, и эта тишина мне не понравилась сразу.

Не потому, что я умный: двадцать пятого мая такая же тишина кончилась огнём по своей бывшей позиции.

Поэтому пятого числа мы работали так, как работают перед бомбардировкой: углубляли, крыли, ставили перегородки и рыли под блиндажи.

Блиндажей в узле было два, оба германские, оба в три наката.

Ковтун начал третий, в четыре, и на вопрос, откуда возьмёт брёвна, ответил, что возьмёт их из второго — то есть разберёт хороший блиндаж, чтобы сделать один лучший.

Я разрешил. После жалел дважды и оба раза был неправ.

Германец в эти двое суток не бомбардировал. Германец ходил.

Ходил он не так, как ходят перед атакой, и не так, как ходят за пленным.

Перед атакой поиск идёт к проволоке и режет её или щупает, где резано. За пленным идут к самому окопу и лежат у бруствера, дожидаясь одиночного.

Эти делали третье.

Они обходили нас по дуге, держась в двадцати-тридцати шагах, и обходили не по всей длине, а по трём местам, всякий раз по одним и тем же.

Пятого ночью его поиск подходил к нам дважды: раз слева, к левому углу, раз справа, к тому месту, где наш ход спускается в лощину.

Шестого ночью — трижды.

Ни один из этих поисков не пытался войти в узел. Ни один не резал проволоку. Ни один не бросил ни одной гранаты.

Шадрин доложил об этом на рассвете шестого, и доложил так, что я сперва не поверил.

Не поверил я по причине, в которой стыдно признаваться и о которой стоит написать именно поэтому.

Я не поверил. Германца я привык считать сильным и предсказуемым; мысль, что он в свою очередь строит на мне, в этот порядок не помещалась.

В третьем часу ночи Шадрин показал то, что не помещалось.

— Они не к нам ходят, ваше высокоблагородие. Они ходы смотрят.

— Какие ходы?

— Наши. Те, по которым мы гранаты носим. — Он присел на корточки и стал чертить прутиком по земле. — Вот наш ход от третьего плацдарма. Вот второй, от воронки. Вчера один сидел вот здесь, у поворота второго, часа полтора. Ничего не делал. Лежал и слушал.

— Может, заблудился.

— Двое суток подряд не блудят, — сказал Шадрин.

Я велел проверить ещё одну ночь и в ту ночь пошёл сам, чего не делал с двадцать второго мая.

Мы пролежали у второго хода четыре часа, и в третьем часу германский поиск пришёл.

Их было трое. Они прошли вдоль нашего хода снаружи, шагах в двадцати, не приближаясь и не подавая знака, и один из них остановился ровно у того места, где наш ход делает поворот и где у нас, по десятому пункту, стоит место сбора.

Он постоял там с минуту.

Потом они ушли обратно.

Я лежал в трёх саженях и смотрел на человека, который стоял и запоминал мой порядок, — и в эту минуту вспомнил не карту и не расписание, а семнадцать страниц клеёнчатой книжки, вынутой из блиндажа четвёртого числа.

Первые двенадцать пунктов. Слово в слово. Прочитано и отправлено выше.

Отправлено — и вернулось обратно.

Не в виде бумаги. В виде троих, которые ходят по ночам смотреть, где у нас места сбора.

* * *

Утром шестого я послал донесение в корпус.

Написал коротко: наблюдением установлено, что противник ведёт систематическую разведку не заграждения и не гарнизона, а внутреннего распорядка позиции — ходов подноски, мест сбора, времени смены; прошу считать наш порядок на этом участке известным неприятелю.

Слово «прошу» я в тот раз всё-таки написал, потому что счётом тут было ничего не доказать: у меня было три ночи наблюдения и ни одного пленного.

Ответа не пришло, и я его не ждал: такая бумага доходит до человека, который может по ней распорядиться, дней за пять.

У меня их не было.

Ночью на седьмое я собрал Турова, Ковтуна, Зотова, Михеева и Тарабрина, и мы просидели над этим до третьего часа.

Задача была простая по формулировке и невозможная по существу: изменить порядок, который люди учили четыре месяца, за одну ночь.

Начали с того, что я велел каждому назвать, что в нашем порядке видно снаружи.

Список вышел длинный.

Места сбора видно: к ним ведут тропы, а тропа за неделю выбивается до глины.

Цепи подноски видно: по ним ходят с грузом, и ходят чаще всего.

Смену видно — мы её делаем в одно время, изо дня в день.

Машины видно, потому что мы их не переставляем, дорожа готовой площадкой.

И начальника видно — к нему бегают.

— Что можем переменить за ночь? — спросил я.

Ковтун сказал: тропы. Он