Полковник. СССР. - Андрей Владимирович Максимушкин

Но оставался еще один пикантный вопрос.

— Люди не говорят, что за иностранцы у завода крутятся? — Петрович давно убедился, наш народ всегда все лучше знает, чем ему говорят.

— А что за иностранцы? — переспросил Сеня.

— Так это же шеф-наладчик! — сообразила Оля. Юная брюнетка явно соображала быстрее своих друзей. — Только не иностранцы, а иностранец. На него все ругаются после второй рюмки. Хунта въедливая. Копатель сортирный.

— А что он делает на советском заводе? — Петровичу, пропустил мимо сочные эпитеты, ему открылся очередной слой реальности. Слово незнакомое, почему-то вызывало ассоциации с пузатым капиталистом из пропаганды. На человека, за которым Петрович сегодня следил, совершенно не похоже, он поджарый и не курит.

— Помогает импортное оборудование настраивать. У нас в особом цеху австрийские станки поставили, — девушка замялась. — Этот Отто Маульвурф командует наладчиками, показывает, как оборудование запускать. Он со станками приехал, от поставщика.

Вполне очевидный вопрос не прозвучал. А ведь очень интересный вопрос. Зато в голову Петровича пришел ответ, то самое ленинское о веревке, которую нам продадут капиталисты. Уже хорошо, что австрийское оборудование будет делать наши ракеты, которыми мы будем грозить Западу.

Пожалуй, товарищ Сталин гордился бы преемниками. Не все в унитаз спустили, осталась коммунистическая деловая хватка времен индустриализации, когда целые заводы покупали и перевозили. И ведь дельные вещи покупали, да еще в обмен на дешевое зерно, которое совершенно бесплатно выбивали из кулаков. Да еще без кредитов, за что отдельное спасибо советским экономистам.

— Он бухает? — Петрович старался выдержать нейтрально-безразличный тон.

— Не знаю, — смутилась Ольга.

— Ни разу похмельным не видели, — вздохнул Вася. — Потому он и дурак такой. Людей не понимает.

— Бойтесь трезвенников, — поддержал Петрович наставительно поднимая палец. — Или дурак, или сволочь.

День интересный. Вопросов появилось больше чем ответов. По дороге домой Петрович хотел было заскочить в пивную, но его отпугнула очередь. Слишком уж много вдруг образовалось страждущих пенного напитка.

Мозг Петровича бешено работал, анализировал ситуацию, выстраивал схемы и связи. Однако даже высочайший интеллект полковника не мог дать ответ на главный вопрос: Зачем им это нужно?

Без мотива логика буксовала. Без мотива даже советский суд не примет обвинение. А значит, надо работать. Именно то, что Петрович любил больше всего в жизни.

Дома полковник провел инвентаризацию на кухне. Готовить Петрович не любил, но умел, а чтоб было из чего готовить, иногда надо пополнять запасы. Даже тушенка может заканчиваться, запасы макарон и круп отнюдь не бездонны. Что-то более питательное и вкусное долго не задерживается. Вот странное дело.

В холодильнике даже яиц полдесятка, вместо масла на средней полке пять пачек маргарина, от мяса одни воспоминания и замороженная вусмерть кость. Петрович все собирался сварить суп, но для этого нужно соответствующее настроение. В морозилке вязанка минтая. Хорошая рыбка, приготовить ее можно десятью разными способами, вот только пока желания нет.

Алкоголь тоже требует к себе внимания. Запасы заканчиваются.

— Это калории и витамины, — назидательно молвил Петрович наливая себе полный стакан «Аромата садов».

Сделав глоток, полковник поставил пустую бутылку в ряд таких же, заполонивших добрую треть балкона.

— Непорядок, — алкоголь как всегда простимулировал мозговую деятельность. — Пора сдавать «пушнину».

Стеклянная посуда в СССР не продается, а сдается покупателю в залог. Бутылки всегда можно отмыть, рассортировать и сдать. Залоговая стоимость фиксирована, никаких накруток, спекуляций, навара бездельникам. Полулитровая «чебурашка» ныне, присно и во веки веков стоит двенадцать копеек, «фугас» от портвейна на три четверти литра идет по семнадцать копеек. Склад «пушнины» на балконе можно считать своего рода заначкой, беспроцентным и безналоговым банковским накоплением.

На следующий день утром после завтрака и глотка «Сливянки» под сигарету на балконе Петрович принялся упаковывать тару. Работа не волк, в лес не убежит, ее работать проклятую надо. Да и до пенсии надо как-то прожить. Петровичу заслуженного хватало, как любой советский пенсионер он не бедствовал, но и выбрасывать фактически живые, обращенные в стекло деньги рука не поднималась. Это свое, государственное, государству и вернуть надо.

Петрович с уважением глядел на результат трудов. Целых шесть сеток. За один раз не унести. Вдруг вспомнились юные тимуровцы, вот куда можно приложить их силы и энергию. Уже было собрался идти искать пионеров, но подсознательное чувство неправильности остановило. Как-то нехорошо получается. Нет компромата Петрович не боялся, на настоящих людей он не действует.

Выглядит все по-советски, но не коммунистически. Целых шесть сеток бутылок из-под вин, настоек, бальзамов, портвейнов и других вкусностей. Наверное, все же лучше не подавать тимуровцам дурной пример. Понятие стыда Петровичу чуждо. Как сказал один умный человек: мужчина стесняется в первый раз, только когда не может во второй раз. До такой бездны падения Петровичу далеко. Но все же некоторое чувство ответственности за будущее сохранялось.

Выматерившись себе под нос Петрович перетащил сетки в прихожую. Глянув на себя в зеркало выматерился второй раз, снял офицерский китель и набросил на плечи легкую куртку. Невместно боевому офицеру и ветерану неизвестных войн бутылки сдавать.

Пункт приема стеклопосуды за три дома. Подвальчик с торца молочного магазина. Очереди почти нет. В окошко выгружает бутылки помятый мужичок со следами запоя на лице. За ним стоически отворачивается от разящего перегара школяр в красном галстуке и с авоськой молочных бутылок.

— Дочка, солнышко мое ненаглядное, — взмолился гегемон. — Ну прими пожалуйста и эти три «фугаса». Ну совсем скол маленький, они такими и были. Карлом Марксом и пророком его Лениным молю тебя как три составные части диалектического материализма. Тебе не сложно, а мне похмелиться и молочка детишкам сиротинушкам купить.

Мольба возымела действие. Неизвестно что растопило каменное сердце приемщицы, философское глубокое обращение или упоминание голодающих детей, но приняла. Мужичок тщательно пересчитал деньги и с повеселевшим видом выбежал из подвала. Хотелось надеяться, в молочный зайти не забудет.

Шесть сеток Петровича превратились в три ходки. Заговаривать хмурую приемщицу он не умел и не хотел. Сдавать ей «брак» со скидкой тоже не хотелось. Нельзя поощрять зло и все тут. Вопрос принципа. Однако, настроение испортилось сильно. Накатила та самая боевая злость, от которой всем вокруг плохо становится.

Покинув подвальчик Петрович взвесил в руке сетку с