Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин

Я разложил перед собой три листа и начал писать. На первом — для бурлаков: про то, что старшего выбирают они сами, что в книге только их имена и паи, что в лямку я никого не ставлю, а заказчик будет разговаривать с передовщиком. На втором — для плотников: про договор, про то, что за брак отвечает артель, а не уездная комиссия, и что подряды у них никто не отбирает. На третьем — для порта: про обычай, про то, что старшего им не присылают, и про то, что за затянутый груз опять же отвечает артель, а не комиссия.

Разговор с каждой артелью выходил свой, хотя указ был один на всех.

Я поглядел на эти три листа. Потом на четвертый, чистый, который лежал сбоку — для приисковых — и подумал, что вся моя работа здесь, пожалуй, и будет состоять из таких вот разных листов. Только начал, а уже стали всплывать детали, не учтенные мной раньше. Но ничего — прорвемся! Для того я сюда и приехал, чтобы на месте все не только посмотреть, но и сразу решить возникающие разногласия.

13 февраля 1860 года

Дубовка

К вечеру площадь перед церковью опустела, но город не успокоился. Народ с объявления не разошелся по домам сразу: сначала купцы потянулись к лавкам, потом мещане к своим воротам, а мужики, пришедшие из деревень, остались стоять кучками у съезжей, будто ждали, что кто-то выйдет и скажет еще что-нибудь, получше того, что они услышали в полдень.

Сказать было некому. Самарин ушел в участок, а оттуда на Нижнюю улицу, в свой доходный дом, и ставни у него закрылись рано.

К седьмому часу стемнело. Мороз к ночи стал крепче, дым из труб стелился над крышами, и над слободами повисла та тихая, глухая зимняя тишина, в которой далеко слышно, как скрипят полозья и как лает собака на другом конце города.

В питейном доме на Нижней улице, у Тимофея Спиридоновича, с обеда не переводился народ. Низкая комната с закопченным потолком, полати, столы, на стенах лампы с жестяными отражателями, у стойки зеркало в темной раме, засиженное мухами еще с лета. Пахло перегаром, мокрой овчиной и щами, которые варились где-то за перегородкой. К вечеру здесь стало тесно так, что к стойке пробирались боком, а у двери стояли те, кому не хватило места, и через каждые две минуты кто-нибудь входил и выпускал на мороз облако пара.

Гаврила Сидоров из Ключей сидел у окна, расстегнув тулуп, и держал в руке кружку, из которой пил редко, больше грел ладони. Мужик он был степенный, сорока пяти лет, с рыжей бородой, и на площади стоял впереди, у самых старост.

— Свобода, — сказал он, ни к кому не обращаясь и глядя в темное окно. — Слышь, Трофим? Свобода.

Трофим, сухой мужик с обмороженным ухом, сидевший напротив, поставил кружку так, что она стукнула о стол.

— Слыхал. Воля объявляется с сего дня, — передразнил он тонко, по-писарски. — А пашню мне кто даст? У меня девять душ, а земли — вот, — показал он кукиш собеседнику. — Было три десятины с половиной, а сейчас — и это забрали.

— За подворье не платить, — сказал кто-то от печи. — Дом, двор — все, стало быть, наше.

— Дом! — фыркнул Трофим и обернулся. — Дом мой, а поле барское. Что мне с дома, коли мне пахать негде и зерна в нем не будет?

Гаврила отпил немного и вытер усы.

— Мне в Царицыне сказывали, будто воля будет бесплатная и с землей, — сказал он негромко. — Еще до Рождества. Мол, приезжие люди говорили, что государь отдает землю даром, за то что мужик столько лет терпел.

— И я про то слыхал, — подхватил молодой, стоявший у двери в накинутом на плечи кафтане. — Мне дядька из Саратова письмо писал. Будто бы не просто отпускать будут, но и земли отрезать.

— Отрезать, — сказал Трофим и засмеялся коротким, злым смехом. — Держи карман шире. Сам ведь слыхал — не отрезают, а наоборот.

Разговоры в комнате шли вразнобой, но постепенно все чаще сходились к одному. Про то, что воля без земли не воля, а новый оброк. Про то, что выкуп — это долг, а долг — это опять барин, только теперь с казенной бумагой. Про то, что в артели погонят всех, а в артели старшим станет приказчик.

Около восьми у стойки появился человек в добротном полушубке, в сапогах, каких в слободе не носят, и спросил у Тимофея полуштоф. Налил себе сам, не торопясь огляделся и подсел к столу, где сидели Гаврила с Трофимом.

— Здорово, робята, — сказал он.

— Здорово, Панкрат, — ответил Гаврила, приглядевшись. — Ты, чай, у Мосолова при доме?

— У него, — Панкрат сел, поставил полуштоф и пододвинул кружки. — У Петра Ильича в передней пятнадцать лет. Все жду, когда мне за пятнадцать лет хоть на собственные сапоги выпадет, а не даденные с барского плеча.

Мужики усмехнулись и пододвинули кружки. Панкрат налил всем троим и выпил сам, потом вытер рот ладонью и сказал, будто между делом:

— Вы про души-то слыхали? Али вам на площади не сказали?

— А что там слыхивать? — не понял молодой от двери. — Выкуп с души, то каждый слыхал.

— А с какой, все ли поняли? — Панкрат сдвинул брови и заговорил обстоятельно, как человек, который знает бумагу. — Платить, стало быть, придется за каждую душу. Не за мужика одного, как ныне оброк собирают, а за всякого человека, кто в доме есть. За бабу. За девку. За старика, что на печи лежит. За младенца, который еще ходить не умеет.

В комнате стало тише, и от этого сразу услышали, как за перегородкой стучат ложки.

— Как за младенца? — спросил Гаврила, и рука его с кружкой остановилась в воздухе. — Он же не работает. Он грудь сосет.

— А вот так. Душа — она ведь у кажного имеется, — Панкрат развел руками. — Мне барин бумагу читал. У меня в семье,