Игра не для всех.1941 - Даниил Сергеевич Калинин
— Понял⁈ — голос девушки словно надломился, — А я там была! И все слышала. Как они маму с сестренкой, попытавшейся ей помочь, гуртом бесчестили, да не по разу!
Опять слезы. Да что за день такой-то…
— Оля. Я. Все. Понял. Не надо дальше.
Какая же боль плещется в ее глазах…
— Обещаю, тебя я никому не отдам.
Смахнув набежавшие на глаза слезы, Мещерякова заговорила уже более спокойно, словно не слыша моих последних слов.
— Сестра после в себя не пришла. Помучилась два дня, да померла. Мама же — мама еще пожила… Ради меня она старалась выжить — надеялась хотя бы меня уберечь, выходить, да прокормить. Только за ту ночь она лет на десять постарела, волосы все седыми стали. А в двадцать первом и ее не стало… Тиф.
Не сдержавшись, я выматерился, поскольку спокойно слушать подобное оказалось выше моих сил. Проклятая гражданская… И как хоть Олька после такого умом не тронулась? Всю семью ребенком потеряла! Да уж, дела…
— Вот такая вот у меня история. Потом всех казаков в «контру» записали, «расказачивать» принялись, хотя ведь многие за советскую власть голову сложили… Но мне повезло, меня в Донецк, точнее в Сталино в детский дом определили. Там я и выучилась, там и выросла — а как десять классов закончила, так в Москву поехала, в институт медицинский поступать. До четвертого курса доучилась, вроде и не трогали, а в тридцать пятом меня отчислили.
— За что?
Ольга усмехнулась и ответила неожиданно жестко.
— За то, что одному мудаку с кафедры не дала.
— И что, неужели нельзя было как-то пожаловаться, управу на него найти⁈
Мещерякова равнодушно пожала плечами:
— Так отчисляли-то якобы за неуспеваемость, еще и к казачьему происхождению придрались, хотя в графе национальность мы тогда все писали «русский, русская». Одним словом, сожрали меня в институте — тогда пошла в медсестры, хоть как-то прожить… Только и там счастья не было — другие сестры завидовали, что высшее образование получала, врачи же наоборот, за недоучку считали. Еще и незамужем, тут и личное вмешивалось… Трудно было работать, дважды госпитали да больницы меняла. Но тут как раз казакам разрешили в армии служить, я и решила, что санинструктором мне может чуть легче станет. Только ведь везде мужики — и все голодные, до баб охочие! Командиры помладше и красноармейцы еще ничего, а комбаты и выше под юбку едва ли не при свете дня лезут! Переводилась отовсюду, пока на заставу не попала, а тут ребята все дружные, как на подбор — словно большая семья! Была…
Вся тяжелая, полная невзгод и лишений жизнь Ольги, промелькнула перед глазами каким-то мрачным, пугающим калейдоскопом, произведшим на меня очень тягостное впечатление — какая-то беспросветная жизнь у Мещеряковой получилась. Но один факт я решил уточнить:
— Погоди — так ты что, выходит, замужем не была?
Казачка обожгла меня раздраженным взглядом, коротко ответив:
— Не звали. В койку тянули многие, а замуж не звали.
Не сдержавшись, ляпнул невпопад:
— То есть у тебя и не было никого?
Ох, как сверкнули ее глаза! Аж в груди защемило — огонь ведь баба, настоящий огонь!
— Пошел ты знаешь куда, Самсонов⁈
Голос девушки звенит от негодования.
— Так я это… Тоже как бы… Ни с кем…
Олька зло усмехнулась:
— И что выходит, я на тебя сейчас прыгнуть должна, раз ты еще ни одной бабы не оттоптал? Или передком расплатиться за то, что спас утром⁈
Огонь в глазах казачки разгорается все сильнее, превращаясь в уже пугающее пламя:
— Так что ли⁈ Чего молчишь, Самсонов⁈ Хочешь, у того дерева раком встану, да огуляешь, а? И я тебе ничего не должна⁈
Мещерякова едва ли не кричит, а от ее предложения веет какой-то истеричной безысходностью. Принимать его, несмотря на охватившее меня сладостное томление, точно нельзя.
А еще я понимаю, что несмотря на всю показную браваду, Ольга по жизни очень одинока. И одиночество ее это очень сильно гложет, раз простые и порядочные отношения на заставе она воспринимала УЖЕ как семейные. Скорее всего, вспышка ее гнева сейчас вызвана страхом — страхом того, что я поступлю как большинство встреченных ею мужчин. То есть попытаюсь переспать, не считаясь с чувствами девушки, не желая создать чего-то большего… Ну вообще-то о чем-то большим задумываться в моем положении странно и глупо — и все же обижать казачку, как-то ранить ее мне точно не хочется.
— Глупости не говори. Ты мне итак ничего не должна, я тебя спасти пытался не потому, что ни с кем до того не переспал, а с тобой вдруг решился. Я тебя спасал потому, что не мог видеть, как тебя расстреливают — и никогда бы себе не простил, если бы не попытался выручить.
Девушка, смущенная моим ответом, опускает взгляд. Я же, засунув руку в левый карман, тихо ее зову:
— Оль, а у меня ведь для тебя подарок есть.
Мещерякова удивленно поднимает на меня глаза и в них явно читается интерес напополам с каким-то детским предвкушением:
— Держи. Это шоколад. Я правда, съел уже три дольки, но там еще много…
Как завороженная, казачка уставилась на круглую красную коробочку, после чего осторожно взяла ее в руки и, наконец, раскрыла. Последовал тяжкий выдох — будто бы с ним молодая женщина выпустила из себя весь негатив. И действительно, Ольга очень мягко мне улыбнулась:
— Спасибо, Ром. Спасибо… за все.
Осторожно приблизившись, она попыталась чмокнуть меня в щеку — но удивляясь собственной наглости, я успеваю повернуть голову и подставить под поцелуй губы. Коснувшись их, девушка тут же отстранилась, будто обожглась. Но я успел поймать ее чуть затуманившийся взгляд, в котором было гораздо больше от желания растянуть краткий миг близости на больший срок, нежели возмущения моим поступком. Однако затем он стал буквально ледяным:
— Самсонов, я же все тебе сказала…
Однако я тут же перебил ее, заговорив горячо, проникновенно — как никогда в своей жизни до этого не говорил:
— А я тебя услышал, Оль. И теперь понимаю, какая сложная судьба тебе досталась. Но то, что ты мне нравишься, этого не отменяет. Да, я не могу сказать, что люблю — я этого чувства к женщине может и не знал никогда, да и влюбленности мои протекали иначе… Даже так — чувствовались иначе. Но я определенно к тебе что-то испытываю. И это нечто большее,