Криминалист 13 - Алим Онербекович Тыналин

За столом, в кресле, спиной к окну, сидел Фрэнк Такер.

Пожилой, крупный и грузный, в белой рубашке с закатанными рукавами и в подтяжках. Пиджак висел на спинке кресла. Лицо серое, небритое, под глазами набрякли тяжелые мешки.

Перед ним на столе лежала пепельница с потушенной сигарой, стоял стакан с водой и лежал револьвер «Кольт Питон». Барабан откинут, патроны выложены рядом столбиком, ровно шесть штук.

Руки он держал на столе ладонями вниз, по обе стороны от револьвера. Справа стоял телефон, трубка лежала на рычаге.

Он посмотрел на меня и на дробовик в моих руках.

— Что же вы так долго? — спросил он.

Я опустил ствол на пол и остался стоять в дверях.

Человек Кучеры тихо пробрался следом, обошел стол справа, забрал «Питон» вместе с патронами и отступил к книжному шкафу.

Такер за все это время не шевельнулся. Он так и смотрел на меня.

— Фрэнсис Такер?

— К вашим услугам.

— У меня ордер на ваш арест.

— Я знаю. — Он чуть шевельнул пальцами на столешнице. — Со мной по телефону разговаривал ваш начальник в пять утра. Тот самый с итальянской фамилией.

— Дельгроссо.

— Ага он самый, — повторил Такер. — Он уже подкатывал ко мне в шестьдесят восьмом. Тогда у него ничего не вышло.

— Встаньте, пожалуйста.

Он тяжело встал, оттолкнувшись руками от подлокотников. Он оказался шести футов с небольшим роста, в комнате он занял много места.

— Руки за спину.

Он сам завел руки. Я застегнул наручники, он не сказал ни слова, только выдохнул через нос, когда железо браслета коснулось запястья.

Я зачитал ему права до последней строки. Он выслушал, глядя мимо меня, на дверной косяк.

— Понял, — сказал он.

И потом, без всякого перехода, спросил тем же спокойным голосом:

— Сколько моих вы положили?

— Что?

— Сколько моих людей? — Он посмотрел на меня. — Погибли?

Я подумал, стоит ли отвечать и решил, что стоит.

— На причале один. В овраге двое. Здесь, на лестнице еще один.

— А ваших сколько?

— Один тяжело ранен. Двое легко.

Такер медленно кивнул.

— Он выживет?

— Не знаю.

Он опустил глаза на стол, поглядел на пепельницу с потушенной сигарой.

— Я никого не отправлял в этот овраг, — сказал он. — Они сами пошли.

— Вы отправили своих людей стрелять с фасада, отвлекать нас.

— Это да, — сказал он. — Было такое.

Он сказал это так же спокойно, как будто распорядился насчет угля на зиму. Я обвел глазами кабинет.

Штора на окне задернута плотно, по низу подоткнута под подоконник, он занавешивал ее не торопясь. Стакан с водой на столе, вода в нем почти полная.

Пепельница вычищена, кроме одной сигары. На углу стола фотография в рамке, женщина и двое подростков, снятая на пляже.

— Вы просидели тут всю ночь, — сказал я. — И не стреляли.

— В кого мне стрелять? — спросил Такер. — В вас? Я тридцать один год в этом бизнесе и ни разу ни в кого не выстрелил. Не потому, что добрый. Потому, что за это дают срок, а за все другие шалости не всегда.

— Оружие лежало разряженным.

— Ну да, — согласился он. — Я его выложил в половине шестого, когда понял, что жену благополучно вывезли и она уже за Мэйн-Лайн.

Он посмотрел на фотографию на углу стола.

— Знаете, что я делал ночью?

— Жгли бумагу.

— До двух часов занимался этим, — сказал он. — А потом перестал.

— Почему?

— Потому что понял, что не успею. — Он повел плечом, насколько позволили наручники. — Там три коробки. Я жег полтора часа и сжег меньше одной. Понял, что можно сидеть до утра и жечь, а можно посидеть спокойно.

Он помолчал.

— Дельгроссо мне сказал по телефону, что вы взяли тысячу стволов и само судно. — Он поднял на меня глаза. — Это правда?

— Тысяча девяносто одна единица. Плюс патроны.

Такер очень медленно выдохнул.

— Все, — сказал он. — Ну вот и все.

Я услышал в его голосе то единственное, что за весь разговор походило на чувство. Не страх и не злость.

Облегчение.

— Мистер Такер, — сказал я. — Вы понимаете, что вам предъявят?

— Понимаю лучше вас. — Он усмехнулся одной стороной рта. — Я тридцать лет общаюсь с адвокатами. Мне предъявят федеральное оружие, сговор, нападение на федеральных служащих и еще шесть или семь пунктов, из которых половина не выдержит суда. И я получу столько, что выйду уже глубоким стариком.

— И вас это устраивает?

Он посмотрел на меня очень внимательно, я вдруг понял, что ему интересно, кто я такой и откуда взялся.

— Мне пятьдесят шесть лет, — сказал он. — Я родился на Шиппен-стрит, в трех кварталах от реки. Мой отец разгружал суда, и его отец делал то же самое. В четырнадцать лет я носил ящики на четвертом причале, а в двадцать девятом году мы ели то, что падало с поддонов.

Он кивнул на окно, за которым лежал Честнат-Хилл с платанами и каменными оградами.

— Я в этом доме живу семь лет и все семь лет знал, что это все не мое. Такие дома нам не оставляют насовсем. Ими дают попользоваться.

Он опустил голову и посмотрел на свои ботинки.

— Я всю жизнь знал, чем это кончится, — сказал он. — Все, кого я знал в этом деле мальчишкой, погибли. Я протянул дольше всех, вот и вся разница. Тридцать один год это очень много, агент. Я не жалуюсь.

— Тогда объясните мне одну вещь, — сказал я.

— Какую?

— Вам давал инструкции некий человек. Мы его взяли. Что вы можете сказать про него?

Такер молчал. Затем посмотрел в сторону.

— Кто он? — спросил я.

— Не знаю.

— Вы работали с ним два года.

— Я с ним не работал, — сказал Такер. — Я его слушал.

— Как его зовут?

— Не знаю. — Он поднял голову и я увидел, что он не врет. — И это чистая правда, можете записать под протокол. Он приезжал шесть раз. Ни разу не назвал имени, конторы или города. Он приезжал, ставил задачу, требовал отчет и уезжал.

— А кто платил?

— Платили не мне. Мне присылали деньги. — Такер повел головой. — Все, агент. Дальше я буду говорить только в присутствии адвоката.

— Мистер Такер…

— Только с адвокатом, — повторил он.

К девяти утра в доме работало одиннадцать человек, я запретил всем троим агентам Стедмена подходить к камину ближе чем на шесть футов.

Прежде всего мы закрыли окно и заклеили щели под дверями.

Это звучит смешно, но при работе с сожженной бумагой сквозняк опаснее всего. Обугленный лист держит форму только до первого