Маршрут без боли - Алексей Андреевич Корнелюк

— Она написала, что я должен вам вернуть.

— Конечно написала. У неё совесть как бухгалтер, даже в болезни не выключается.

— Возьмите.

— Не возьму.

— Она сказала не верить, что вы будете делать вид, будто не надо.

Зинаида Павловна прищурилась.

— Ах так.

— Так.

Они стояли в дверях, две стороны одного материнского приказа. Потом Зинаида Павловна взяла деньги и тут же положила их на тумбочку в прихожей.

— Вернул. Я оставила. Все довольны.

— Она бы спорила.

— Поэтому хорошо, что она в больнице и не может.

Сказала — и сразу осеклась. Лицо стало виноватым.

— Ох. Сказала как дура.

— Нормально.

— Ничего не нормально. Но ты не стой. Езжай. Ей там страшно. Она, конечно, будет делать вид, что всем страшно, кроме неё. Не верь.

Максим кивнул.

— Зинаида Павловна.

— Что?

— Она часто про меня говорила?

— Постоянно.

Он закрыл глаза на секунду.

— Что говорила?

— Разное. Когда злилась — что ты в Москве стал важный, а по-человечески глупый. Когда хвасталась — что у тебя работа, сын умный, машина, наверное, хорошая, только ездит редко. Когда скучала — ничего не говорила. Просто окно мыла без причины.

— Окно?

— У неё кухня на двор. Как начнёт тебя ждать, так моет. Я ей говорю: «Тамар, ты стекло сотрёшь». Она говорит: «Не твоё стекло». Характер, господи.

Максим посмотрел на кухонное окно. Оно было чистое. Очень. До жестокости чистое. Через него виден двор, место, где стояла «семёрка», скамейка, трещина у подъезда. Она мыла окно. Ждала. Не звонила. Или писала в списке: Максу позвонить? И мыла.

— Спасибо, — сказал он.

— Потом спасибо скажешь. Сейчас езжай.

Он собрал сумку. Уже у двери оглянулся. Квартира снова была тихой. Но теперь не просто ждала. Теперь будто передала ему поручение и смотрела, справится ли. Он выключил газ ещё раз. Проверил воду. Свет. Окна. Взял документы, пакет с вещами, халву, записку матери и фотографию с холодильника. Потом вернул фотографию. Нет. Не всё надо забирать. Пусть дом тоже держится за что-то.

На кухонном столе он оставил свою записку. Долго думал, что написать. В итоге написал на обороте списка покупок:

Мам, документы взял. Сырники съел. Газ выключил. Еду к тебе. Макс.

Посмотрел. Добавил:

Позвонить мне — без вопроса.

Это было, возможно, глупо. Она сейчас не прочитает. Может, не прочитает никогда. Но квартира прочитает. Иногда этого достаточно для начала.

Он спустился во двор. Зинаида Павловна уже сидела на скамейке, как будто не вставала. Увидела сумку, кивнула.

— Тапки взял?

— Взял.

— Полис?

— Да.

— Салфетки?

— Да.

— Мозги?

— Частично.

— Ну хоть что-то. Езжай.

Он сел в машину. Поставил сумку на заднее сиденье. Пакет с документами — рядом, чтобы не искать. Больница теперь стала не абстрактным местом, а списком предметов: паспорт, полис, СНИЛС, тапочки, вода, салфетки. Так всегда: большая беда входит в жизнь через мелкие вещи. Через зубную щётку. Через халат. Через вопрос, где лежит пенсионное.

Навигатор включился.

— До городской больницы номер два: восемнадцать минут.

Максим посмотрел на экран. Восемнадцать минут. После всей ночи, сотен километров, отца, звонка, кухни и пункта оплаты — восемнадцать минут. Меньше любой его презентации. Больше, чем нужно, чтобы человек умер.

Он завёл машину. Перед тем как тронуться, телефон завибрировал. Артём.

Максим ответил сразу.

— Я в Северске, — сказал он первым. — Сейчас еду в больницу. Перед этим заехал к бабушке домой за документами.

Артём молчал пару секунд.

— Как там?

— У неё дома?

— Да.

Максим посмотрел на окна четвёртого этажа.

— Она сварила щи.

— Серьёзно?

— Да. И оставила записку, где ругает меня даже на случай больницы.

Артём тихо засмеялся.

— Это похоже на бабушку.

— Очень.

— Ты ей скажешь, что я передавал привет?

— Скажу.

— И что я мост не выбросил.

— Скажу.

— Не забудь.

— Я записал.

— Правда?

— Правда.

Он открыл записную книжку, показал бы, если бы сын был рядом. Там было: Артём. Мост. Теперь добавил голосом:

— И сейчас ещё запишу: бабушке — Артём передавал привет и мост не выбросил.

— Так странно звучит.

— У нас странная семья.

— Да.

Они оба помолчали.

— Пап.

— Да.

— Я боюсь.

Максим закрыл глаза. Вот оно. Живое. Не «норм». Не «ок». Не защита Риты от грусти. Просто «боюсь».

— Я тоже, — сказал он.

— А что делать?

Он посмотрел на больничный пакет, на документы, на дорогу.

— Делать следующее маленькое дело. Я сейчас еду в больницу. Ты сейчас завтракаешь, если ещё не ел. Потом я тебе напишу после врача. Не буду молчать.

— Я ел хлопья.

— Уже хорошо.

— Они невкусные.

— Значит, день начался честно.

Артём фыркнул.

— Напиши сразу.

— Напишу сразу, когда смогу. Если буду говорить с врачом, сначала договорю, потом напишу. Но не исчезну.

— Ладно.

— Спасибо, что сказал, что боишься.

— Это странно.

— Да. Но правильно.

— Езжай.

— Еду.

Он положил трубку. Не сразу завёлся. Сначала открыл записную книжку и написал: Артём боится — не успокаивать пустым, быть рядом. Потом убрал.

Старая «семёрка» выехала со двора. Зинаида Павловна подняла руку, не махнула даже, а просто обозначила: видела. У подъезда хлопнула дверь. Кто-то вынес мусор. На четвёртом этаже чистое кухонное окно поймало серый утренний свет и на секунду блеснуло так ярко, будто там кто-то стоял.

Максим не стал смотреть дольше. Он боялся увидеть мать в окне. Или не увидеть. Оба варианта были бы лишними.

Дорога к больнице шла через центр. Северск окончательно проснулся и стал собой: маршрутки, лужи, люди с пакетами, школьники, аптеки, вывески «быстрые займы», бабки у перехода, запах хлеба из пекарни, собака, которая решила перейти дорогу по диагонали и заставила весь город признать её власть. Максим ехал медленно. Не потому что дорога плохая. Потому что последние восемнадцать минут нельзя было прожать газом. Они должны были пройти целиком.

Когда показалась больница, он сразу узнал её. Городская больница