Ночной кофе - Ник Тарасов

За стеклом холла горел дежурный свет, стоял диван, стоял автомат с кофе, и за стойкой кто-то сидел, спиной, я не видел кто. Ресторан слева от холла был закрыт, стулья стояли задвинутые в столы, и у окна, где год назад мне предлагали отступное, стояли такие же четыре стула. Я посмотрел на них и вспоминать, что я тогда ответил, не стал. В декабре я стоял на этом же месте, смотрел на дорогу и ждал машину, которую мне вызвал администратор, и ног не чувствовал. Сейчас ноги мёрзли, по-настоящему, пальцы в ботинках сжимались сами, и это было правильно.

Я достал телефон. Агрегатор у меня стоял давно, через него я всю прошлую зиму возил Настю на лёд. Я открыл. Адрес подачи встал сам, по геолокации, «гостиница 'Серпухов»«. Адрес назначения я набрал руками: Октябрьская, дом, подъезд. Тариф был один, эконом. Я нажал. Телефон подумал и написал, что машина найдена, серая 'Шкода», водитель Денис, рейтинг четыре и девять, подача три минуты. Я убрал телефон в карман, к микрометру, и стоял под фонарём и ждал, как ждут контролёра, когда деталь уже лежит на столе.

* * *

«Шкода» подъехала через четыре. Серая, с шашечками на магните, с вмятиной на заднем крыле и с одной горящей противотуманкой из двух. За рулём сидел парень лет двадцати пяти, в толстовке с капюшоном, и дверь он мне не открывал, я открыл сам. В салоне было тепло, играло радио, и он убавил его до половины, когда я сел.

— Октябрьская? Поехали. Через центр, там сейчас пусто, за семь минут долетим.

Он говорил с первого метра. Про то, что в субботу ночью все заказы с вокзала, с московских электричек, и что до вокзала он не успел, и взял меня, и что ему всё равно, потому что гостиница по пути. Потом про печку, которая у него греет только ноги, и про то, что он ездит с сентября, после армии, а до этого грузил на складе. Я слушал. Отвечать он не требовал, ему хватало того, что я сижу.

— Вы с Москвы? С последней?

— С соревнований. Дочь каталась.

— И как?

— Третьи.

— Ну, третьи это хорошо. — Он перестроился в пустой левый ряд, просто так, чтобы перестроиться. — Я по боксу третий был по области, до армии. Думал, дальше пойду, а там плечо. Третье место, оно, знаете, честное: первые два ещё спорят, кто сильней, а ты уже знаешь, что ты третий, и спокойно живёшь.

Я сказал, что передам дочери. Он посмотрел на меня в зеркало, понял, что я не шучу, и кивнул.

Центр был пустой. Светофоры мигали жёлтым, витрины стояли тёмные, и у перекрёстка, горела фиолетовая вывеска. Окошко светилось.

— Остановите здесь. На минуту.

— Без проблем. Счётчик идёт только.

— Пусть идёт.

За окошком стоял тот же парень в чёрной футболке, который наливал мне весной, перед Димой, и он меня не узнал. Я попросил два кофе, обычных, растворимых. Он налил кипяток в два ребристых стаканчика, насыпал из банки, размешал одной ложкой, и я заплатил наличными, взял за верх и понёс. Стаканы были горячие. Пальцы это почувствовали сразу.

Я сел и протянул один водителю.

— Это вам. За мой счёт.

Он посмотрел на стакан, потом на меня.

— А чего?

— Промо-акция. «Ночной кофе».

Он пожал плечами, взял стакан, снял крышку, подул и отпил. Сморщился, отпил ещё, поставил в держатель у ручника и вытер губы рукавом толстовки.

— Нормальная акция, — сказал он. — Сахара бы ещё.

И тронулся.

Я снял крышку со своего и пил, пока он ехал. Кофе был плохой, с кислым привкусом по краю, и язык чувствовал это кислое, а пальцы чувствовали ребро, и всё это было на месте. В декабре я держал такой же стакан на таком же сиденье, только справа от водителя, и на пальцах выступало красное, а я смотрел на них как на чужие пальцы. Водитель тогда говорил про подлещика. Этот говорил про печку.

* * *

У поворота к реке горел красный. Парень остановился и сказал, что здесь камера, и что он на ней уже попадался, в сентябре, на пятьсот рублей. Я кивнул. Улица за перекрёстком шла в сторону моста, и там было темно, через фонарь, как и везде.

По встречной подъехала машина и встала напротив нас, у своей линии. Белая «Киа». Я увидел её раньше, чем понял, и понял раньше, чем успел что-нибудь подумать. За рулём сидел человек и смотрел прямо перед собой, на пустую улицу, нос у него был чуть кривой, и это было видно даже через два стекла и четыре метра. Он ждал зелёного, как ждут все.

Я опустил стекло. Холод вошёл в салон сразу, и парень за рулём сказал «ух» и включил печку сильнее. Мне хотелось крикнуть. Что крикнуть, я не знал, и это я знал ещё с октября, когда Ольга спросила «зачем». Я сидел с открытым окном и со стаканом в руке и не кричал.

Он повернул голову. Посмотрел на «Шкоду», на открытое окно, на стакан у меня в руке, на меня. Прищурился, я это видел, серо-голубые, из-под низкого козырька. Секунда. Потом кивнул, коротко, как кивает контролёр, когда принимает деталь: промерено, следующую. И отвернулся к своей улице.

Зелёный. «Киа» тронулась и пошла в сторону моста, и парень тоже тронулся и повёл «Шкоду» прямо, на Октябрьскую. Я поднял стекло. Не обернулся. Сидел и держал стакан.

— Знакомый? — спросил парень.

— Виделись раз.

— А окно чего?

— Душно.

Он посмотрел на печку, убавил на одно деление и больше ничего не сказал до самого дома.

Я искал его четыре месяца. Писал в поддержку, ходил в гостиницу, обходил стоянки по ночам, вырывал листы из тетради и клеил скотчем в будке. Мне казалось, что, когда я его найду, я ему что-то скажу или он мне. Он посмотрел одну секунду и кивнул, и этого хватило, и хватило с запасом. Контролёр на входе не объясняет, почему принял деталь. Он ставит клеймо и кладёт на стол для следующего, а объяснять он будет, если не примет. Выходило, что за год я собирал слова, которых не требовалось, и слова эти остались у меня в кармане, при микрометре, и там им было место. Что он делал у поворота к реке в два часа ночи, я не думал. Он ехал к