Мир наизнанку 2 - Отшельник Извращённый

Сайка подождала, пока начальница поставит стакан, и открыла календарь.

— Аканэ-сама, также в субботу у вас переговоры о рекламном контракте. Надеюсь, эту запись менять не нужно?

— «Переговоры» оставь. А следующие два часа освободи. — Аканэ подумала и добавила: — И в «Олимпе» не переговорную заказывай. Отдельный зал, с хорошим видом. Чтобы диван был.

— Диван.

— Да, Сайка. Диван. На всякий случай. Я же не зверь. Пусть ему хотя бы удобно будет меня отшивать.

Аканэ допила виски и отнесла стакан к окну.

Где-то там сейчас сидит этот мальчишка. Снимает красные линзы, разматывает мокрые бинты. Может, уже проверяет, сколько она ему прислала.

А ещё — она помнила тот донат. NightShift. «Не смейте трогать моего Сасукэ». Один из сотен, да. Но Аканэ не зря стала тем, кем стала. Она умела слышать в толпе один голос. И в этом голосе была не фанатка. В нём была та, кто имеет право — или думает, что имеет.

«Моего».

Аканэ усмехнулась.

И он ей ответил: «Я никому не принадлежу».

Никому.

Значит, ещё не куплен.

— Сайка, — сказала она, не оборачиваясь. — Есть ещё кое-что. Узнай, что за салон продал ему те бинты.

— Зачем?

— Хочу купить всю партию. Чтобы больше никто не мог в них замотаться.

Сайка начала печатать. Потом остановилась.

— Аканэ-сама. Это шутка?

— Нет, — сказала Аканэ. — Моя личная прихоть.

За окном горела Токийская башня. Красная, как всегда. И теперь напоминала его взгляд.

До субботы оставалось два дня.

Целых два дня…

* * *

Часов в восемь тихонько постучали. Два раза, потом из-за двери донеслось:

— Сынок, можно?

Папаша заглянул в комнату. Фартук с цыплятами, в руках поднос. Чай, два онигири и холодный компресс.

— Ты живой?

— Живой, пап. Заходи.

Он осторожно вошёл. Поставил поднос на стол, рядом с мечом. Посмотрел на меч так, как смотрят на собаку соседей, которая вроде не кусается, но мало ли.

— Я слышал барабаны, — сказал он. — И колокол. Ещё слышал, как ты кому-то сказал про «слишком быстро».

Я посмотрел на отца.

Он посмотрел на меня.

— Спрашивать не буду.

— Спасибо.

— Кадзуко сказала, ты всё правильно сделал. Не знаю, про что именно. Сидела с телефоном, потом говорит: «Вот». И кивнула. — Папаша поправил фартук. — Чай пей, пока горячий. А компресс на глаза положи. Красные совсем.

— Это линзы, пап.

— Линзы ты уже снял.

И вышел.

Уел. Даже возразить нечего.

Оба онигири съел сразу. Чай тоже допил, пока не остыл. Потом стащил кимоно, лёг на кровать и положил компресс на лицо. Бинты разматывать уже не было сил, да и всё равно ослабли. Так что лежал в них, как мумия из дешёвого ужастика.

Телефон на тумбочке всё вибрировал. Я какое-то время терпел, потом приподнял компресс и взял его.

Тренды.

«#ХолодныйСасукэ» — первое место.

«#ЯНикомуНеПринадлежу» — второе.

«#ПерьяТеЖе» — четвёртое.

На третьем развод какой-то актрисы.

Сочувствую, лапуля. Неудачный вечер ты выбрала, чтобы мужа бросить.

Заглянул в почту. От Сайки ничего нового. Только прежнее приглашение: «Напоминать о встрече больше не будем».

И не напомнили. Даже после сегодняшнего.

Уважаю. Хоть кто-то сказал и сделал, а не начал через полчаса уточнять, точно ли я всё понял.

Отвечать всё равно не стал. В субботу приду, там и поговорим.

Выключил звук, вернул телефон на тумбочку экраном вниз.

Хотел отдохнуть.

Просто лежал и слушал, что происходит в доме.

Вот папаня внизу посудой гремит. Кадзуко-сан что-то у него спрашивает. Вода зашумела, стихла. Дверца шкафа хлопнула.

Иногда я поднимал компресс, смотрел на время.

Десять. Минуло одиннадцать.

Отец закончил на кухне и пошёл спать. Кадзуко-сан ещё сидела в гостиной, шуршала бумагами. Потом тоже поднялась.

Стало совсем тихо. Слышно, как холодильник время от времени включается.

Я снял компресс с лица. Всё равно уже бесполезен. Но так и не мог уснуть.

Без десяти двенадцать щёлкнул замок.

Тихонько открылась и закрылась входная дверь.

В прихожей зашуршала одежда. Стукнул каблук, потом второй.

Разулась.

Потом аккуратные шаги.

Лестница.

Поднималась медленно. Не кралась — просто не торопилась. Может, устала. Может, так же, как я, не знала, что делать, когда окажется наверху.

Верхняя ступенька скрипнула. Она всегда скрипит.

Ещё несколько шагов.

Остановилась у моей двери.

Я смотрел на светлую щель над полом. И тень. Рэйка стояла и никуда не шла.

Пять секунд.

Десять.

Сегодня я сказал тысячам, что никому не принадлежу. Красиво сказал. С выпадом. Хештег вон на втором месте.

И ведь правду сказал. Для меня это не понты, а условие выживания. Принадлежать, опираться, давать себя нести — и пальцы начинают светиться насквозь, всё из-за очень весёлой суки с небес.

Только вот что, Петруха.

Сказать всё это в камеру — хуйня вопрос. Камера не дышит. Она не стоит босая у твоей двери в двенадцать ночи.

Вот в чём разница.

Я не встал.

Не потому, что не хотел. Хотел, чего уж кривить душой. А потому, что понимал: если сейчас открою — одному из нас придётся что-то сказать. А говорить нам нечего. Всё уже сказано.

Тень в полоске света дрогнула. Послышалось что-то совсем тихое. Будто ладонь коснулась двери. На миг. И убралась.

Рэйка отошла. Открыла свою дверь, закрыла. Щёлкнул замок.

Всё.

Я посмотрел в потолок.

На нём были фосфорные звёзды, которые прежний Иши приклеил лет в десять. Половина уже не светилась, но всё равно красиво.

— Спокойной ночи, Рэйка-сан, — прошептал я.

Знаю, не услышит.

Просто захотелось хоть это сказать, раз остальное нельзя.

До свадьбы девять дней.

Что ж. Теперь мы продержимся.

Закрыл глаза и уснул прямо в бинтах.

Пятница началась так же, как вся эта ебучая неделя.

Будильник в шесть сорок. Спарки на полу. Бинты — на мне. Так в них и уснул, мудила. Разматывался потом минут десять, крутясь вокруг себя, как собака за хвостом. На рёбрах остались розовые полоски. Красота. Тигрёнок, блядь. Всё-таки котик получился.

Почистил зубы, принял душ, натянул школьную форму. Спустился завтракать.

Батяня-комбат кухни уже у плиты, в фартуке с ежами. Хуясе. Не знаю, где он их берёт. Может, есть тайный клуб отцов, где ими меняются, как наклейками?

Кадзуко-сан сидела за столом, с кофе, сегодня без газеты, но с планшетом. Взглянула на меня. Задержала взгляд — странненько так, будто смотрела весь эфир