Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

— Сколько несправедливости, Денис… — глухо прорычал ротмистр, сжимая эфес сабли.

— Это жизнь, мой друг. Просто жизнь… — философски ответил Давыдов, кутаясь в ментик.

Бобруйск

15 июля 1812 года

Шум бивака — крики, треск костров, лязг шомполов и ржание сотен лошадей — сливался в один сплошной, давящий гул. Скоро он мне надоел. Просто захотелось побыть наедине с самим собой. Переходы, погони, бои… Это все понятно. Мужская работа и нечего рефлексировать.

Но когда эта работа сопряжена еще и с тем, что я не в своем времени, что нет вещей, к которым в иной жизни относился, как само собой разумеющееся, а тут… Да взять еду. Как же не хватает тушенки, или сублиматов, к которым привыкаешь на войне будущего.

И питание два раза в день — это в лучшем случае. Все набивают животы максимально. А я психологически не привык к такому. Даже на войне в будущем ты знаешь, что рядом сухпай и можно поесть в любой момент, когда реже летают над готовой беспилотники, и не стрекочет вражеский пулемет.

Общение, отношение к жизни иное, Бога поминать нужно часто, чтобы не смотрели, как на волка нерусского. Я человек верующий, как думал. Верить в Бога в будущем и сейчас — кажется, что две разные веры. В будущем, словно бы много оговорок по поводу религии, тут суровый фанатизм.

Казалось бы, что это все терпимо. Но в сумме всех сложностей получается чуть ли не надрыв. Я привыкну, свыкнусь, приму этот мир, как и он меня. Ни мне, ни этому времени не дано выбора. Нужно смириться. Но не сразу…

Да и места красивые тут. Березина — речка немалая, с таким быстрым течением, что плыть против него — это только пловцам и по силам. Раскидистые ивы по берегу, словно бы забор, преграда для глаз. Тут же и злые ежевичники. Ягоды на них еще не совсем зрелые, кислые. Но и до таких пока доберешься пару внушительных царапин получишь. А перекиси нет, как и зеленки, или йода. Тут каждая царапина — лотерея, где главный приз — смерть. А витамина С хочется.

И достаточно было только отойти на метров триста, чтобы, спрятавшись в густых зарослях, оказаться на берегу реки, причем в месте, где хоть нет крутого обрыва и даже что-то, похожее на пляж. Песочек, лодка-долбленка в кустах стоит.

Но был я не один. Со мной моя «законная доля» из трофеев, что мы привели с собой.

Это был роскошный, хотя и страшно измотанный темно-гнедой жеребец. Сейчас он выглядел не важно. Все же я не самый лучший и уж точно не самый опытный хозяин у коня. Или как меня в таком случае можно называть? Водитель? Да, я бы предпочел самый бутафорский багги этому коню. Но, что имеем.

— Ну, тише, тише… — Я сделал осторожный шаг вперед, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче. — Не бойся. Это вода. Помою тебя, да причешу. Зря ли у казаков выменял гребень? За кольцо золотое, брат! Это же какие расценки? Конские!

Я усмехнулся получившемуся каламбуру.

— «Ну так иди, поищи дешевле», — говорил мне один из донцов из нашего отряда, — жаловался я животине. — А куда идти? Да и подсказали уже, что в Бобруйске такие вещи, как гребни и щетки для коней точно выгребли все под чистую. Вот где бы бизнес развернуть. Ну да не мое это — на войне наживаться.

Я зачерпнул деревянным ковшом воды с реки и обдал коня, смывая грязь. Тот фыркнул.

— Да, братец, — продолжал я диалог с животным. — Водица не теплая. Может потому, что ночи холодные?

Жеребец, прозванный мной Буяном, всхрапнул еще раз, нервно переступил копытами и дернул повод, натягивая его до звона.

— Да не бойся ты воды! И мы тут, на бережку, — приговаривал я, все же подтягивая коня к реке.

Сам был в портках. Думал и полностью раздеться, да мало ли… Что именно «мало ли» так и не придумалось, но остался в исподнем, словно бы заодно белье и постирается. Две недели по лесам! До этого лежал трупом… Мыла в отряде не было. Так бы хоть нормально постирался. Но лучше уже песком и водой, чем вовсе не стирать.

Я смочил тряпку и стал смывать грязь с коня, периодически поливая его из ковша. Он стоял неподвижно и было впечатление, что знаком с процедурой. Ну а с холодной водой смирился.

— Знаешь, а я ведь не из мира этого, — вдруг хрипло произнес я, обращаясь к бархатному дергающемуся уху. — Честное слово. Вот кому рассказать, так и нельзя… А еще… больно мне, когда война в моем Отечестве. И чем помочь?

Конь фыркнул, словно бы посочувствовал.

— Экий ты у меня разумный! — усмехнулся я. — А тут еще солдатом простым очнулся. И не пойдешь же к Багратиону, не скажешь, что да как. Может быть, и взаправду написать письмо кому из генералов? Да вряд ли же сочтут за правду. И вот гложет это… и знать, пусть и не точно, как можно сделать, и не иметь возможности повлиять.

Жеребец переступил и повернул ко мне голову, глядя своим огромным, влажным, ничего не осуждающим глазом. Второй глаз словно бы прищурил.

И скорее всего он говорил мне: «Да мой ты меня быстрее, вода не такая уж и теплая. Нашел тут священника на исповеди». А мне хотелось поговорить и об том, о чем нельзя будет никогда больше.

— Мне все тут не привычно, я… даже на тебе поездить не могу достойно. А что, если недостаточно умелый и другие поймут, что что-то не так? Хотя… будет время, мы еще погоняем с тобой.

Движение со стороны кустов я одновременно и услышал, и почувствовал, даже кто именно пришел. Так что откровения закончились. А мой взгляд был направлен сперва на мои вещи, аккуратно сложенные не берегу. Там и оружие, без которого я никуда не хожу, даже по нужде с пистолетом.

— А ты чего меня чураешься?

Резкий девичий голос ворвался в мою тихую идиллию, в мою исповедь.

— Аглая… Вот же, подловила меня! — я криво усмехнулся, поворачиваясь к ней. — И ничего, что я в таком виде?

— Чего я не видела, — сказала она, но было видно по полным интереса глазам: что-то точно не видела, раз так смотрит.

Она