Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

Расплатились за бегство? Зная их — это ну очень щедро.

— Я пойду в штаб и узнаю всё. Переодеться только мне надо из этого тряпья, — уверенно заявила Аглая, подойдя к нам с Потапычем, едва пыль из-под копыт улеглась на дорогу. — Не откажут же господа офицеры барышне, всё расскажут.

Я озадаченно переглянулся со старым фельдфебелем.

— Тьфу ты! Еще не хватало, чтобы я на старости лет за бабьи юбки ховался, — недовольно пробурчал он, сплевывая в траву.

Но… я не верил, что какой офицер польститься на преступление, как только увидит девушку. Это вон казак прямолинеен. А офицеры-дворяне обходить будут, да усы накручивать.

— Иди, сестренка. Если получится — век благодарны будем, — кивнул я. — Но слушай крепко: ежели какая штабная сволочь приставать начнет или лапы распустит — сразу кричи и беги к нам. Будь он хоть обер-офицер, морду в кровь расшибу. И еще… если что, то начни говорить на французском. Сразу же к тебе обходительнее станут. Но если что… убью.

Сказал — и сам поразился. По законам военного времени, поднять руку на офицера — верный расстрел. Но я чувствовал, что сделаю это не раздумывая. На таких нервах я бы сейчас действительно, не моргнув оком, дошел до самого Багратиона и высказал князю в лицо всё, что думаю об этой абсурдной ситуации.

И надо же было такому случиться… Едва Аглая переоделась и, сияя природной красотой, женственностью и той самой чертовской манящей силой, которую в моем будущем назвали бы сексуальностью, упорхнула к штабным шатрам, как на сцене нарисовались новые лица.

— Итак-с, всё по описи вы повинны сдать нам! — гнусаво провозгласили два подошедших пухлощеких субъекта.

— Да у нас тут не бивак, а Невский проспект или Арбат, столько народу ходит, — пробурчал я, но тихо, чтобы никто не слышал.

Они были в мундирах, но странных, без четкого полкового шитья. Темно-зеленые, но сразу же бросалось в лицо — нет эполет. Комиссионеры.

Типичные тыловые крысы, интенданты без нормальных знаков отличия. Вот хотел бы нарисовать интендантских жлобов, так с них и рисовал бы. Пузатые, с поросячьими глазками, что чуть заплыли, но так и бегают, выписывая хитроватые виражи. Дресс-код у них такой что ли? Берут только измеряя величину пуза?

Вели себя эти стервятники предельно высокомерно, брезгливо морща носы. Они тут же принялись шарить глазами по нашим повозкам, а один, особо наглый, бесцеремонно подошел и стал сдергивать холстину, прикрывавшую отвоеванное оружие и личные трофеи, которые мы уже честно распределили между собой.

Заметив этот грабительский жест, я рефлекторно опустил правую руку на кожаную лядунку на поясе. Там, на самом дне подсумка, туго завернутые в тряпицу, лежали мои драгоценности: золотые кольца и прочие увесистые побрякушки, снятые нами с мертвых поляков и спесивых французов. Отдавать добычу тыловым боровам я не собирался.

У меня вовсе были мысли по поводу некоторого прогрессорства, или как должно называться то, что я хотел бы немного опередить время, пока что лишь в части оружия, да и то для близких, но все же. И без начального капитала, как я думал, нечего и вовсе дергаться. Ну и так… деньги нужны.

Я подошел к ним чуть ближе. Иные солдаты стороной стояли, глазели, но ничего не говорили. Вот уж это раболепие перед мундирами. Впрочем… никаких знаков различия.

— Милостивые государи, а может, вы для начала соизволите предоставить хоть какое-то казенное предписание, дабы совать свои носы в имущество, которое вам не принадлежит? — ледяным тоном процедил я.

Подобравшись, я как пружина шагнул им наперерез. Резким, выверенным движением буквально вырвал из пухлых пальцев этого непонятного типа край плотной рогожи и аккуратно, но с силой накрыл телегу, надежно скрывая от их сальных глазок лежащее там добро.

— Офицер, который привел вас сюда, ныне под арестом, а посему всё имущество, что вы награбили, подлежит строжайшему учету провиантской комиссии! На то я сейчас же выпишу вам бумагу, — взвизгнул один из них, с наглым упорством делая шаг ко мне и вновь пытаясь откинуть ткань.

— Я не знаю, кто вы такие, какая тыловая крыса вас сюда прислала и где ваши предписания с печатями. Пока не будет приказа от командования, лично согласованного с моим командиром, полковником Иваном Федоровичем Паскевичем, всё это имущество останется при нас. Оно добыто в штыковом бою, ценою крови и жизней русских солдат и офицеров. И мы здесь — единственные распорядители последней воли тех командиров, что почили на поле брани, — я шагнул вплотную, нависая над интендантом и жестко глядя прямо в его бегающие глазки.

Почему так вел себя? Вот о подобном мы говорили во время реконструкций. Таких вот дельцов я знаю. Это комиссионеры — интенданты по сути.

Подошел и Потапыч. Он был хмурый, не угодливый, как перед офицерами, даже жесткий.

— Вы не читали «Учреждение по управлению большой действующей армией»? Там все прописано. Что в бою взяли — наше! — решительно сказал он.

— Оружие обязаны сразу же сдавать, — комиссионеры не сдавались, хотя было видно, что обескуражены.

Наверно вот так, подойти и взять на испуг солдат — считалось плевым делом. Но не на тех нарвались.

И я тут же вспомнил это «Учреждение».

— Оружие сдается за деньги. Где наше серебро? И без приказа полковника Паскевича или кого-либо вышестоящего мы не подчинимся вам, — сказал и я.

А потом моя напускная дипломатия дала резкий крен. Впрочем, слова больше и не понадобились. За моей спиной угрожающе захрустели ветки. Бойцы, уставшие и злые, бесшумно сомкнули ряды. Кто-то многозначительно поигрывал пудовыми кулаками, а кто-то с сухим лязгом, от которого у любого интенданта мороз пойдет по коже, взвел кремневый замок на ружье. Два пухлощеких маркитанта, решивших нахрапом и мошенничеством отжать наши трофеи, мигом оценили диспозицию и торопливо попятились назад.

— А ты, мил человек, по добру-поздорову пошли бы к Лешему. Али мне куда подальше послать? — казалось, что Потапыч уже на все махнул рукой и пошел ва-банк.

За нашими с Потапычем спинами стояли уже бойцы, которые, с предельно серьезными и решительными лицами направляли штуцеры на интендантов. С одной стороны — на душе поет звонко птица. Наше братство! С другой стороны — а не спутал ли я звонкое птичье пение с карканьем вороны, которая предвещает еще большие проблемы, чем те, что у нас есть?

Бобруйск

15 июля 1812 года

Напряжение, казалось, было таким, что того и гляди, заискрится. И я напрягся,