Прошка-Паровоз 3 - Денис Старый
Я попытался поскорее выкинуть эти нелепые мысли из головы. Ну, право слово, ведь я… я не дворянин, не принадлежу даже к именитому купеческому сословию. А дворянину Шедловскому, если и родниться с купцами, то лишь с самыми знатными и богатыми, имеющими капитал и положение. Моя же судьба — стоять у станка, пусть и с амбициями. И все же факт оставался фактом: его красавица-жена и его красавица-дочь стояли здесь, на пороге моего домишка.
— Как же так получилось, Прохор, что ты не прибыл ко мне сразу после того, как всё это произошло? — мягко, почти отечески укоризненно, произнес Шедловский, в голосе которого, однако, слышались нотки искреннего расположения. Он оглядел свой «свиту», затем вновь повернулся ко мне. — А мне, представь, и не с кем было отпраздновать! Вот решил прогуляться со своими родными и заглянуть к тебе на огонёк.
— Милости просим… Прошу прощения, господин начальник, но нету у нас разносолов… — начал я, чувствуя, как неловкость сковывает язык. Он поднял руку, останавливая меня, его жест был не приказным, а скорее дружески-останавливающим.
В этот самый момент из-за угла дома, видимо, с заднего двора, вышел жандарм Жаров. Он двигался осторожно, словно пытаясь пройти незамеченным и «ушмыгнуть» прочь, но путь к улице был перекрыт нашим разговором, который велся всего в нескольких шагах от калитки. Перелезать через покосившийся забор жандарму, человеку в форме, было, очевидно, не по статусу. Он остановился, с досадой оглядываясь.
— Господин Жаров! Какая неожиданность увидеть вас здесь! — голос Шедловского прозвучал с ноткой вежливого, но проницательного удивления.
Он протянул руку жандарму. А ведь далеко не все руки подают жандармам, особенно такую спесь демонстрируют военные, но бывает, что даже и дворяне не на военной службе.
Жаров коротко пожал руку, его взгляд скользнул по Шедловскому, затем задержался на мне.
— Я уже ухожу, Николай Иванович. Был рад вас видеть, — произнес он быстро, почти сбивчиво, а затем, повернувшись ко мне, добавил, понизив голос, но с подчеркнутой интонацией: — Прохор… Помните, о чём мы с вами поговорили.
Это было скорее утверждение, чем вопрос — едва уловимое напоминание о недавнем, весьма неприятном разговоре.
— Куда уж тут забудешь, господин Жаров, — усмехнулся я, стараясь, чтобы мой смех не прозвучал слишком горько.
Жаров лишь чуть заметно кивнул и, наконец, удалился, растворившись за поворотом.
Я широким жестом пригласил гостей в дом, чувствуя себя неуклюжим хозяином перед такими высокопоставленными особами. И тут же увидел не просто растерянность своих родных. Что Настя, что мама — обе остались стоять словно бы остолбеневшими изваяниями. Такими прекрасными и застывшими, что казалось, их мог создать только рукой великий мастер из какого-нибудь редкого мрамора, а не случайность судьбы.
— Мама, я попросил бы вас, будьте добры, приготовить чай, пожалуйста, — сказал я, стараясь придать голосу уверенности, чтобы вывести их из оцепенения.
Шедловский, обращаясь к моей матери с той же любезной простотой, что и ко мне, добавил:
— Да, я попрошу вас, милостивая хозяйка, занять моих женщин, если будете так любезны, а с Прохором нам… нам нужно поговорить.
Его взгляд вновь вернулся ко мне, и в нем промелькнула серьезность, не допускающая отлагательств.
Кабинетов в этом доме, разумеется, мы не имели, да и любая комната здесь была столь мала и тонка, что, отойди чуть в сторону, и каждое слово обязательно будет услышано. Поэтому, без лишних слов, мы вновь вышли на улицу, к той самой лавочке у калитки, где только что разговаривали с жандармом. Холодный ветерок обвевал лица, а осеннее солнце уже клонилось к закату, бросая длинные тени, предвещая вечер и, возможно, непростой разговор.
— Что ж, Прохор, — голос Шедловского упал до почти неразличимого шепота, и он подался вперед, так что я почти физически ощутил его дыхание, пахнущее крепким табаком, несмотря на то, что он еще не курил. — То, что мы с тобой провернули… это между нами. Никому. Никогда. Даже шепот, даже намек — он может стоить нам обоим слишком дорого, ты понимаешь?
Его глаза, обычно спокойные и уверенные, на мгновение дрогнули, выдав скрытое волнение. Он потер пальцы, будто пытаясь стереть невидимую грязь или снять напряжение.
— И знаешь… –он откинулся на спинку скамьи, его взгляд потерял часть своей жесткости, сменившись на что-то вроде недоуменного, почти отеческого восхищения. — Ты оказался прав. Черт возьми, Прохор, я перестаю удивляться тебе. Словно ты видишь будущее, или черпаешь знания из воздуха, что ли.
Он покачал головой, и на лице его промелькнула тень улыбки. Я же был невозмутимым. Серьезно, с достоинством принимал слова. Нечего показывать, к примеру, восторженную реакцию, что безмерно счастлив и благодарен. Иначе от меня будут ждать уступок во всем. Я не хочу уступать в малом.
— И потому, завтра же утром будь на заводе. Ни минуты промедления. Займешься «Царь-поездом». Я ставлю тебя главным инженером этого проекта. Формальности уладим, документы подпишем, не беспокойся.
Затем его лицо вновь посерьезнело.
— С директором гимназии я уже говорил. Он согласился принять у тебя экзамены экстерном. Подготовься, Прохор, это будет скоро, возможно, уже к концу недели, но Элеонора Рудольфовна убеждала меня, что любой экзамен тебе по плечу. Понимаешь, без формального образования, без этих аттестационных листов, о каком твоем соавторстве, о какой серьезной должности может идти речь? Это не моя прихоть, таковы правила. Если ты не сдашь, то… ты сам понимаешь, что все это останется лишь добрым помыслом.' Он смотрел на меня строго, но с отчетливой надеждой, словно оценивая мою решимость и внутреннюю силу.
— Безусловно, Николай Иванович. И не сомневайтесь, что этот экзамен я пройду, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо, хотя внутри уже зарождалась лихорадочная мысль о том, где искать учебники по латыни и греческому, как в кратчайшие сроки усвоить то, что иные годами штудируют в гимназических классах.
Без латыни, греческого, я все сдам. Надеюсь, что с таких нахлестом, что мне под честное слово дадут аттестат, но я выучу и латынь и греческий, если нужно. Хотя какая в них нужда?
Шедловский вновь замялся.