Целина от нас не убежит - Арсений Громов

Голосов я вслух не считал.

Приняли пятью против двух.

В протокол записали и то, и другое: и решение, и обе фамилии против. Я на этом настоял, потому что через год всякое бывает, и человеку, который был против, должно быть где это показать.

Груня после заседания подошла к столу и взяла обе книги.

Не сказала ничего. Взяла и унесла к себе.

* * *

Разбирали с двадцать пятого по третье ноября.

Работа эта не похожа ни на что из того, что мы делали за год.

Под навесом стоит восемьсот с лишним снопов двух партий, и каждый надо развязать, вынуть из него пробную горсть, промять, потянуть — и решить, куда его класть. Куч три: годное, плешинное, брак. Между кучами — жерди, чтобы не смешалось, и над каждой кучей мелом на доске номер партии.

Расценку правление объявило двадцать четвёртого, до выхода: за разобранный и переложенный сноп, а не за день, потому что за день можно перебрать сорок снопов, а можно двести, и разница тут не в силе, а в том, торопится человек или нет.

Двадцать человек. Девять дней.

Разбирали по бригадам: восемь на развязке, восемь на пробе и раскладке, четверо на перевязке готового. Груня стояла на пробе первой неделю и не сменялась ни разу, и это было правильно, потому что решение «годное или плешинное» должен принимать один человек, а руки на развязке могут быть любые.

Считали снопы вслух и вели счёт мелом на доске: сколько развязано, сколько разложено, сколько связано заново. Три числа за день, и они не сходились ни разу, потому что связывают медленнее, чем разбирают, и к вечеру между второй и третьей цифрой всегда оставалось снопов полтораста.

Груня велела вечером эти полтораста не оставлять раскрытыми и накрывать. Кузьмин на второй день сколотил для них два станка из жердей, и после этого накрывали не сено на них, а рогожу.

Пробную горсть берут от комля, из середины снопа, а не с краю. Мнут дважды. Тянут. Если волокно идёт прядью — сноп в годное; если сходит клочьями — в брак; если пополам — в плешинное, и на плешинное Груня поставила отдельно двух баб, потому что решить, куда его отнести, труднее всего, и решать это должен один и тот же человек, иначе куча выйдет пёстрая.

Развязанные перевясла складывали отдельно и вязали заново тем же льном: нового вязать было нечем.

Работали при двух фонарях с четырёх часов: в конце октября темнеет рано, а под навесом ещё раньше.

Груня в первый день ничего не разбирала.

Она сидела на чурбаке у входа с обеими книгами на коленях и смотрела, как разбирают другие, и к обеду позвала меня.

— Егор Кузьмич. Смотри сюда.

В книге средней делянки против каждой полосы стояли пара имён и день. Пара шла своей полосой от края и вела её до конца, как она разводила на тереблении и потом на расстиле, и всякий раз одна и та же пара шла одной и той же полосой.

— Вот эти три полосы, — она провела ногтем, — теребили шестого. Последними, к вечеру.

— И что?

— А стелили их одиннадцатого утром, первыми. Значит, они пролежали в бабках всего ночь. Остальные — по двое суток и больше.

Я посмотрел на кучи.

— Думаешь, там?

— Не думаю. Проверю.

Проверила она к вечеру: велела снести к себе двадцать снопов с этих трёх полос и двадцать с прочих и перебрала все сорок сама.

На трёх полосах брака оказалось втрое.

И вот с этого часа разбор пошёл иначе.

Мы перестали смотреть все восемьсот снопов одинаково. По книге было видно, какая полоса когда теребилась, когда стелилась, когда оборачивалась и когда поднималась, и плохое надо было искать не по всей партии, а в трёх местах из десяти. Остальное шло скорее: там мяли одну горсть на сноп и клали в годное.

Разбор, который Груня в октябре считала на восемь дней, кончили за девять, но кончили не потому, что успели, а потому, что три дня из девяти ушли на те самые три полосы, где каждый сноп смотрели по-настоящему.

Я в эти дни думал вот о чём.

Три книги завели в мае, и завели их ради денег: чтобы каждое звено видело свой счёт и чтобы никому не было обидно. Ради оплаты. Больше ни для чего. Я тогда доказывал это правлению два часа и доказал четырьмя голосами против трёх.

А в ноябре они оказались нужны совсем для другого, и это другое я предвидеть не мог никак: они держали историю каждой полосы, и по ним стало видно, где искать. Ни одна общая ведомость этого бы не дала. В общей ведомости стоит, кто сколько выработал, и не стоит, где он это выработал.

Из средней партии в брак ушло меньше, чем боялись, — снопов около сорока, и все сорок с тех трёх полос. Их отложили к стене и после пустили на подстилку.

Плешины ближней отобрали отдельно, и вышло их возов около трёх, и Груня велела вязать их своей вязкой, крест-накрест, чтобы на пункте не спутали ни с чем.

Третьего ноября к обеду кончили, и в тот же день Клавдия Никитична закрыла обе страницы разбора: столько-то снопов перебрано, столько-то переложено, столько-то отнесено к плешинам, столько-то в брак. Расценка была за сноп, и счёт от этого сошёлся сам, без спора и без единой жалобы, — первый раз за год работу приняли и рассчитали в один день с её окончанием.

А тридцатого на ферме мать разговорилась с Аксиньей Дроздовой.

Аксинье от Миши последнее письмо было в сентябре. После — ничего.

Мне последнее было в июле. Я ответил двадцать четвёртого и спросил — что у них будет с машинами зимой. Ответа не пришло ни в августе, ни в сентябре, ни в октябре.

Вечером я сел писать второй раз.

Написал коротко. Про машины не спросил ни слова. Написал, что лён у нас вышел плохо по моей вине, что я это на правлении сказал и что теперь разбираем руками; что мать здорова; что Пестов кланяется. И в конце написал одну строчку, которую переписывал