Медоед 13 - Макс Гудвин

Рисунок вышел и правда красивый: я весь в белом, стою, скрестив руки на груди, так, чтобы были видны запонки вечного, а она стоит растерянно, смотрит в сторону.

— Это красиво, — произнёс я и перевернул мольберт, где были чистые листы бумаги, и выдрал один.

А потом вернул художнику его картины и, протянув руку, попросил карандаш — он у него явно не один.

И, раскланявшись, художник поделился со мной карандашом.

Сложив лист вчетверо, я направился к одному из столиков, чтобы взять с него блюдце, и, ссыпав канапешки в другие блюдца, положил туда листок.

Написав на нём:

«Не говори голосом. Тебе и всем детям на острове грозит опасность, но я могу помочь. Я русский офицер. Где вас тут держат?»

И показал листок на блюдце ей, приложив к нему карандашик.

Она читала, и вдруг подняла на меня свои большие глаза, в которых читалась надежда и страх.

Её трясущиеся пальцы приняли листок с блюдцем и карандашик, и кривым почерком стали выводить текст:

«Я боюсь. Помогите мне. Меня накажут. Пожалуйста».

И я приобнял её левой рукой, принимая блюдце обратно, погладив её за плечо.

А потом написал ответ:

«Сколько вас тут, какая охрана, есть ли те, кого не пустили на остров к гостям?»

«В серебряном круге, общий дом. Охраняют такие же, как ты, с мечами и в белом с серебряными запонками. Но с острова не выйти, только на вертолётах или кораблях, но там тоже охрана».

— Ваше вино, — подоспел ко мне официант, и я взял из его рук бокал красного. — 1845 год, Париж, — пояснил он.

— Спасибо, — кивнул я, и он удалился, не вникая в то, чем мы заняты с Лизой. Видать, не первый раз на острове.

Официанты тут, видимо, не одноразовые. Что ж, учтём.

И тут заиграли трубы, словно призывая к чему-то, и метров в 300 от нас засиял свет многочисленных фонарей, уходящих в небо. А живая музыка затихла, заставляя присутствующих пойти на свет и звуки.

— От меня не отходи, — произнёс я Лизе, и она кивнула.

По песку мы шли туда, пока песок не сменился брусчаткой из чёрного камня, а ярко одетая толпа шла и шла, заполняя всё пространство возле яркой сцены.

И тут на сцене появились двое: один был в чёрных рыцарских доспехах с мечом, другой — в белых латах. Они шли друг к другу, и в какой-то момент вздрогнули и принялись оглядываться. Их язык тела показывал, что они ощутили что-то неприятное. И я понимал, что это: так ощущается, когда другой вечный появляется рядом.

Молча они сошлись и начался бой. Они били и практически всё отбивали сталью клинка, хотя в доспехах, какие у них были, можно было бы использовать если не щиты, которых у актёров не наблюдалось, то хотя бы латные перчатки. Они сражались наигранно, но это была лучшая сцена из тех, что я видел. Было очевидно, что они друг друга знают и не первый раз ставят эту зарисовку. И словно бы на помощь, из-за кулис выбежали люди. Они были в красном и синем, они были с оружием, а над площадью у сцены разнёсся гул, звон железа, крики сражающихся. И в какой-то момент этой постановки все красные убили всех белых, и теперь лежали сплошным ковром за сражающимися белым и чёрным рыцарями. Свет погас, кроме мощного фонаря, освещающего бой этих двоих. А когда загорелся снова, тел уже не было, а рыцари всё дрались. И снова под героический аккомпанемент духовых, на сцену с обеих сторон выбежали две группы, но на этот раз они были вооружены не мечами, а винтовками со штыками. В этот раз форма была жёлтая и зелёная, и под канонаду пиротехники, запах дыма и крики умирающих снова «погибли» все. И снова погас свет, выделяя прожектором на фоне зелёно-жёлтых «трупов» лишь двоих рыцарей.

Трупы пропали во время затемнения, а рыцари продолжали сражаться, словно и не замечая войн вокруг себя. В какой-то момент на сцену поднялись боевые машины: четырёхногие робо-собаки, винтовые дроны, роботы-тележки. И они строчили друг по другу холостыми патронами, то и дело падая на сцену. И тут свет померк, заморгал алым, а потом на сцене словно бы засияло солнце, ослепляя всё вокруг. А грохот динамиков передавал рокот и вибрацию, которая пробирала до глубины, сотрясая даже сердце. Грязный гриб, изображаемый лазерными проекторами, с расходящимися от него волнами света поднимался над сценой, давая ощущение, что он реален. И толпа охнула, разразившись визгами. А свет снова погас на пару-тройку секунд, погружая всех собравшихся в темноту.

Первым звенящую тишину разорвал звук — звук удара меча о меч. И прожектор снова осветил двух дерущихся, а за их спинами вспыхнула горящая огнём поваленная на бок восьмёрка.

Звук боя удалялся, сходя на нет. Свет погас а когда зажёгся на сцене, стоял человек в белом, в золотой маске обезьяны.

— Дамы и господа! — произнёс он на всю округу и его голос подзвучили колонки вокруг. — Уважаемые люди и другие формы жизни! Добро пожаловать на бал вечности! Чувствуйте себя как дома, чувствуйте себя лучше чем дома, ведь тут вам дозволено всё, и ничто не является до конца истинным!!! Да начнётся Бал!!!

И зазвучала музыка, а на моргнувшей светом сцене появился оркестр во всю ширину сцены с дирижёром в серебряной маске какой-то птицы. Оркестр заиграл что-то знакомое. Я не мог вспомнить, где слышал это. Мелодия была простая, но цепляющая. Зазвучал орган, могуче и раскатисто, запел хор. Я не узнавал мелодию, но она была ритмичная и заставляла людей, которые тут собрались, двигаться в такт и качать головами.

А через толпу вдруг пошли люди — молодые парни и девушки в чёрном, наподобие Лизы. Они несли на золотых подносах горы разноцветных таблеток. А когда один из них подошёл ко мне, он прошептал:

— Вкусите вечность, господин.

Я же своим ментовским взглядом заметил, что таблетки хоть и разноцветные, но на каждой из них есть та самая лежащая на боку восьмёрка.

— Нет, спасибо, я, пожалуй, откажусь, — произнёс я.

И паренёк кивнул и пошёл дальше, потому что к подносу тянулись десятки богато украшенных