Фатум - Ксения Шаманова
— Но есть и другие, Алиса. Разве мы с тобой волки?
Рома уткнулся в её плечо: он всхлипывал.
— Были волками, пока не нашли друг друга. Но это… такое… редко случается.
— И всё же случилось…
— Ты плачешь?
— Замёрз. Рассказывай дальше.
— Я ушла из лаборатории. Я добровольно отказалась от тёплого дома и даже памяти… Отреклась от рая, чтобы меня закидали камнями в аду.
— Кто же посмел… — Рома не договорил, шмыгнув носом. Глаза сияли предательским серебром слёз. Алиса всё поняла и ничего не стала спрашивать. Она продолжила заметно охрипшим голосом:
— Люди, которые назывались моими друзьями. Мы лепили вместе замок из песка, и вот я неосторожно задела его ногой… Он рассыпался. Тогда они назвали меня ведьмой и кинули первый булыжник, который пребольно ударил по затылку. Всё случилось так, как и было предначертано. Я рухнула на колени и крикнула:
— Небо, за что? Скажи мне, небо, за что столько зла?
И мне ответили. Кто-то ответил мне!.. Голосом Доктора Т.:
Здравствуй, девочка, это планета потерь,
В равнодушной толпе ты навеки одна.
Роман обнял рассказчицу за плечи и шёпотом защекотал ухо:
— Теперь ты не одинока, милая Алиса. Я буду защищать тебя, — поцеловал в макушку. — Буду! — повторил он громче — и в эту секунду зажёгся свет.
Она подняла голову и улыбнулась — слова победили тьму.
— Разве один человек может спасти другого?
— Конечно. А что в этом удивительного? Мы можем спасти друг друга, если пожелаем… Хотя бы друг друга, Алиса! Разве этого мало?
— Много. Даже слишком, — она закрыла клап, и пианино снова превратилось в неудобный чёрный стол, на который режиссёр скидывал отвергнутые сценарии.
— Знаешь, я ведь тоже часто задумываюсь о собственном предназначении. Что я должен сделать? Объясните же в конце концов! Ежедневно выживать просто потому, что так надо, или рискнуть и раскинуть руки? Вдруг не распнут? Вдруг за ними всё-таки появятся крылья? Моя мать умерла, когда рожала меня, отец сидит в тюрьме за взяточничество, старший брат сбежал за границу, а бабушка — сумасшедшая… У меня ничего нет, кроме слабой веры. Веры в то, что я ещё могу добавить пару фраз от себя для сюжета нашего будущего. Нашего, понимаешь? Я хочу сделать что-нибудь полезное для мира… Я хочу помочь тому, кто заблудился. И именно поэтому я так сильно мечтаю спасти тебя.
— Ты прямо как Данко…
— Но ты ведь не наступишь на моё гордое сердце, как это сделал один осторожный человек[25]?
* * *
Ночь безжалостно срывает одежду с незащищённых деревьев и волком воет на уставшую луну. Просит забрать её страдания, потому что больше всего на свете мечтает освободиться и, может быть, надеется выжить, но воля угрюмой одиночки с круглым лицом непреклонна. Алиса ёжится от бессовестного холода, поднимается по ступенькам и робко отворяет дверь общежития. Видимо, придётся объясняться с комендантом, почему она мечтает попасть в свою тёплую комнату после закрытия. Но Лужицкая всё-таки была счастлива, как никогда прежде. Щёки горели от прикосновения тёплых губ гостя из королевства книжных историй. Это было непреодолимое притяжение и родство душ, о котором она так часто мечтала, но даже не надеялась однажды отогреть в ладонях руку дорогого единомышленника.
Оглушительный голос внезапно разогнал её мысли, как щекотанье язычками пламени распугивает встревоженных бабочек. И они исчезают, защищаясь от боли, и в то же время продолжают кружиться над пропастью в ожидании смертного часа.
— Идём за мной! — тяжёлая рука обрушивается на слабое плечо мечтательницы, и она не успевает сказать ни слова в своё оправдание. Рудольф Безуглов, выросший перед ней, как Мефистофель перед Фаустом, уводил непослушную студентку в кабинет директора. Алиса ненавидела это место, но она знала, что провинилась и вынуждена следовать указаниям непоколебимого тирана. Почему он здесь в такой поздний час? Студентка оглядела хозяина «Фатума» внимательным взглядом. Под спешно накинутым на плечи пиджаком торчала ночная пижама в полоску, напоминающую линии на тетрадном листе. Безуглов наконец-то себя выдал: не было никакого уютного ковчега, куда спешил самовлюблённый директор после утомительного дня. Он жил прямо здесь, в школе литературного мастерства, и, может быть, поэтому в его кабинет так просто можно было попасть через запасной выход из общежития.
— Извините, — выпалила первое слово Алиса. — Я опоздала… Мне нужно было решить кое-какие дела. Но не могли бы вы отпустить меня сейчас? — приложила пальцы к вискам. — Я немного устала… Очень хочется спать, — в знак подтверждения она громко зевнула.
— Ты наказана, — Рудольф нахмурился, бросил на стол связку ключей, включил лампу и отодвинул стул, но не сел, неопределённо покачал головой, задумчиво пожевал концы чёрных усов и с силой рванул на себя ящик. — Помнишь наш уговор? Ты обещала помогать мне. И сейчас тебе предоставляется уникальная возможность отработать…
Алиса замерла у двери. Хотелось поскорее повернуть назад, добраться-таки до спасительной комнаты, запереться на ключ и скрыться под одеялом. Только бы не видеть это лицо, жёлтое в тусклом сиянии лампы, узкий разрез глаз и сомкнутые губы. Смешанные чувства — отвращение и благоговение — охватили её с такой силой, что она не могла даже пошевельнуться. Алиса всё ещё помнила, как назвала Рудольфа Валерьевича после первой встречи. Он и сейчас оставался тем же Богом, как и тогда, вот только в эту самую секунду она заметила в нём борьбу двух начал. Директор вступил в кровавый поединок с собственной тенью: Бог и Дьявол схватились врукопашную на глазах случайного созерцателя.
— Что я должна… — Алиса заговорила тихим охрипшим голосом. Рудольф отодвинул ещё один стул и сделал приглашающий жест.
— Считай, что это небольшая стажировка. Не уходи, пока не закончишь. С завтрашних занятий я тебя отпускаю.
Алиса послушно села, но никак не решалась пододвинуться и облокотиться на письменный стол. Рудольф Валерьевич, как фокусник, сбежавший с циркового представления, раскладывал перед ней карточки, исписанные мелким почерком. С первого взгляда не смогла разобрать ни одного слова, сплетённого из корявых, совершенно нечитаемых букв.
— Что это такое? — она перешла на шёпот. Директор на секунду остановился, снова покачал головой, затем беспомощно развёл руками и развалился на скрипучем кресле у стены.
— Это мой роман. Точнее, план. Скелет, в общем… — он принялся массировать виски — и только