Видеосалон 1986 - Павел Смолин

Глава 3

Заявление я написал утром, на кухне, пока грелся чайник. Ручка нашлась в ящике, шариковая, и её пришлось расписывать на полях старой «Правды». Потом я вывел на тетрадном листе: «Начальнику отдела кадров. От рабочего участка комплектации Фомина А. В. Прошу уволить меня по собственному желанию». Число, подпись.

Вся бумага заняла четыре строчки и одну минуту.

Это заявление я в своей жизни уже писал. Через четыре года отсюда, зимой. Тогда я готовился к нему неделю: не спал, репетировал разговор с начальством, носил в кармане валидол и дважды переносил.

Сейчас я выспался и позавтракал.

Институт в четверг обошёлся без меня — я рассудил, что прогулы у меня теперь тоже по собственному желанию.

На завод я пришёл к девяти, к открытию заводоуправления.

Вахтёрша на проходной развернула мой пропуск, посмотрела в него, потом на меня:

— У тебя ж смена с четырёх.

— Мне в отдел кадров.

— Всем в отдел кадров, — непонятно заявила она и нажала педаль вертушки.

Под вечер, в мою смену, завод немного успокаивался и гнал продукцию с солидной ленцой. Сейчас по нему носились электрокары, у литейки разгружали шихту, из трубы ТЭЦ стоял столб, и всё это двигалось, дымило и лязгало с такой уверенностью, будто иначе не может быть никогда.

Двадцать тысяч человек. Смены, наряды, план. Через проходную эта машина втягивала людей в семь утра и выпускала в полночь, и на фоне её моё заявление в четыре строчки не весило ничего.

Мне стало легче, потому что уходить незаметно проще.

Отдел кадров машзавода занимал две комнаты на первом этаже заводоуправления и пах канцелярским клеем и валокордином.

Передо мной мужик в промасленной кепке оформлял перевод из литейки в ремонтный цех. Его никто ни о чём не спрашивал: двигаться внутри завода можно было в любую сторону, как мебель по квартире. Наружу — другое дело, потому что наружу ведет дверь, а не проход.

За барьером сидели трое. Мне была нужна крайняя слева — Раиса Павловна, полная, в мохеровой кофте, с очками на цепочке. Четыре месяца назад она оформляла меня на работу, называла Валиным сыном и обещала матери приглядывать.

— Тебе чего, Фомин? Получка пятого, рано пришёл.

— Заявление подать.

Я положил листок на барьер.

Она прочитала его два раза. Сняла очки и посмотрела на меня уже без стёкол, живыми глазами.

— Та-ак, — протянула она. — Это чего такое?

— Заявление.

— Я вижу, что заявление. Ты соображаешь?

— Соображаю.

— Четыре месяца стажа. Квартальную в декабре потеряешь, — она загибала пальцы, как Юрка в курилке. — Молодой, здоровый, место тёплое. Чего тебе не работается?

— Так надо.

Раиса Павловна отложила листок и посмотрела на меня долгим взглядом человека, который двадцать лет читает личные дела и давно ничему не удивляется, но тут прямо захотелось:

— Мать знает?

— Узнает.

Пауза вышла нехорошая. В этой паузе уместилось всё: и кто меня сюда устраивал, и чьими словами просил, и кому теперь звонить.

Раиса Павловна открыла сейф, достала тонкую папку и мою трудовую книжку — новенькую, в серой обложке, с единственной записью. Подержала её, как держат чужого младенца.

— У тебя тут одна строчка, — сказала она. — «Принят». Будет вторая: «уволен». И всё, вся книжка. Ты понимаешь, как это читается?

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь. Это читается «летун». Кадровик такую книжку открывает и закрывает.

Я понимал лучше неё. Я помнил, куда денутся кадровики, отделы кадров и сама привычка читать трудовые книжки — и помнил примерно в какой год. Говорить ей об этом было бессмысленно и незачем: она стояла по ту сторону барьера со своей правдой, и правда у неё была прочная.

— По-хорошему, — сказала она наконец. — Ты мне два месяца отрабатывать должен. Указ восемьдесят третьего года читал?

— Читал, — соврал я.

Я не читал. Я помнил.

— А по-хорошему для тебя, — она придвинула листок обратно, — ты у нас студент дневного отделения. Пиши: «в связи с продолжением обучения». Причина уважительная, отработка две недели. До тридцать первого доработаешь свои смены — и гуляй.

Лазейку она нашла сама, я не успел даже попросить. Злиться и помогать одновременно здесь умели все женщины старше сорока.

— Спасибо, Раиса Павловна.

— Не за что, — отрезала она. — Иди к Николаичу за визой. Без визы не приму.

Впервые в жизни я видел свой цех в утреннем свете. Он падал из верхних окон косыми столбами, в которых стояла пыль. Работала дневная смена. На моём месте, у тары, орудовал незнакомый парень в новой спецовке — перекладывал, прокладывал картоном, писал мелом. Работал он, честно говоря, быстрее меня.

Я посмотрел на это секунд десять и пошёл дальше. Место не заметило бы моего ухода, даже если бы очень старалось.

Николаича я нашёл в каптёрке при участке. Четверг у сменных мастеров — день бумажный: наряды, табеля, объяснительные.

Каптёрка была два на три метра. Стол под оргстеклом, под оргстеклом график смен и фотография, на которой Николаич держал леща размером с ребёнка. Пепельница из поршня, в пепельнице «Беломор».

— О, Фомин. Ты же не сегодня. Чего припёрся?

Я положил заявление поверх нарядов. Он прочитал. Отложил. Закурил, не предложив — не курю конечно, но мог бы и проявить вежливость.

— Дурак?

— Нет.

— Запил?

— Нет.

— Жениться? Деньги? Девку обрюхатил?

— Нет.

— А чего тогда? — спросил он с искренним, почти научным интересом.

— Так надо.

— Кому?

— Мне.

Николаич затянулся и стал решать проблему — как привык, по-хозяйски, перебором узлов.

— Смена не нравится — переведу в день, с ноября место откроется. Учёба заела — бери за свой счёт до сессии, подпишу не глядя. До распределения досиди, дурья твоя башка, тебе же характеристику с производства писать. Кто тебе её напишет, деканат?

— Не нужна будет характеристика, Николаич, — заявил я.

Он некоторое время смотрел на меня через дым:

— Мне-то что? Мне даже легче: на твоё место двое просятся, мужики с руками. Мать твою жалко. Она за тебя хлопотала, ходила тут.

— Я знаю.

— Ей сам скажешь?

— Сам.

Николаич вздохнул, придавил окурок, взял ручку и написал наискосок,